покачиваясь в такт, и медленно провела ладонями по своим бёдрам, от талии вниз и обратно. Чёрное платье обтягивало её фигуру, и я видел, как под тканью напрягаются мышцы, как движутся бёдра, как грудь вздымается всё чаще.
Я сидел на диване, вцепившись в подлокотники, не в силах отвести взгляд. Рюмка с недопитой горилкой так и осталась стоять на столе.
Маринка взялась за край платья, потянула вверх. Медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом. Сначала открылись колени — гладкие, с россыпью веснушек на бледной коже. Потом бёдра — округлые, тугие, с ямочками по бокам. Показался край кружевных трусиков — чёрных, почти невидимых на фоне бледной кожи.
Она тянула платье выше, извиваясь в такт музыке. Руки задраны вверх, ткань пошла через голову, и на секунду лицо скрылось, оставив тело — обнажённое, в одном белье — на всеобщее обозрение. Грудь в чёрном кружеве вздымалась часто, соски проступали сквозь ткань, твёрдые, ждущие.
Платье полетело в сторону. Маринка осталась в лифчике и трусиках. И в туфлях на каблуках — почему-то это было особенно эротично.
Таня не отставала. Она расстегнула молнию на боку своего чёрного платья и медленно, очень медленно, спустила его с плеч. Сначала одно плечо освободилось, потом другое. Ткань поползла вниз, открывая грудь.
Она была без лифчика. Совсем.
Грудь у Тани оказалась тяжёлой, полной, почти третьего размера, с широкими тёмными сосками, которые уже затвердели, сморщились от холода или возбуждения. Платье скользнуло ниже, открывая живот — плоский, с тёмной полоской волос, уходящей вниз. Ещё ниже — и ткань обнажила бёдра, узкие кружевные трусики, почти прозрачные, сквозь которые угадывалось тёмное пятно внизу живота.
Платье упало к ногам лужей чёрного шёлка. Таня перешагнула через него и осталась в одних трусиках и туфлях.
Они танцевали вдвоём, переплетаясь телами. Маринка гладила плечи Тани, проводила пальцами по её спине, спускаясь всё ниже, к пояснице. Таня запрокинула голову, закрыла глаза, отвечая на ласку, и её руки легли на бёдра Маринки, притягивая ближе.
Рыжие и чёрные волосы смешивались, тела тёрлись друг о друга — грудь о грудь, живот о живот, бёдра о бёдра. Они целовались — сначала осторожно, пробуя, потом всё жаднее, всё откровеннее. Их языки сплелись, и я видел это, видел, как Маринка кусает губу Тани, как Таня стонет в ответ.
Это было так эротично, что у меня пересохло во рту. Член стоял, упираясь в джинсы, готовый прорвать ткань.
Маринка взялась за застёжку своего лифчика. Расстегнула, бросила в мою сторону — он упал мне на колени, тёплый ещё, пахнущий её телом и духами. Я сжал его в кулаке, поднёс к лицу, вдохнул — и наблюдал, как её груди освобождаются.
Они были небольшие, но упругие, с крупными тёмными сосками, которые так и просились в рот. Маринка взяла их в ладони, приподняла, помассировала, глядя на меня. Потом подошла ближе, почти вплотную, и провела соском по моим губам.
Я открыл рот, взял его, и она застонала, запрокинув голову.
Таня тем временем опустилась на колени перед диваном. Её глаза — большие, карие, с расширенными зрачками — смотрели на меня снизу вверх с тихим обожанием. Медленно, очень медленно, она провела руками по моим ногам от щиколоток до бёдер. Пальцы нащупали ширинку, сжали член через ткань.
Я застонал, выпуская сосок Маринки.
Таня поднялась, скользнула на диван рядом, прижалась ко мне всем телом. Её грудь тёрлась о мою руку, соски вдавливались в кожу, оставляя влажные следы. Она тянулась к моим губам, и я поцеловал её — глубоко, жадно, чувствуя вкус горилки и яблока.
Маринка танцевала перед нами, стаскивая трусики. Медленно, дразняще, поворачиваясь то передом, то задом. Вот она
Светочка (о моей жене)