на будущие муки. Стоя голой в углу, она ощущала себя ребёнком в наказании: стыдно, уязвимо, тело покрылось гусиной кожей от холода комнаты. Минуты тянулись вечностью, она еле сдерживала слёзы, размышляя: "Я стою здесь, как провинившаяся девчонка, голая перед боссом... Мои соски торчат, кожа зудит от стыда, а он просто смотрит."
Когда таймер пискнул, Виктор сказал: "Теперь иди к лифту и принеси свои трусики из урны." Анна в ужасе повернулась, её лицо исказилось от шока: "Голой? По коридору? Пожалуйста, нет..." Но он кивнул, и она вышла, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудь. Коридор казался бесконечным туннелем позора, каждый шаг босиком по ковру был пыткой — она шла медленно, прислушиваясь к каждому звуку, ожидая, что дверь откроется или лифт зазвенит. Дойдя до урны, она наклонилась, роясь в мусоре голыми руками, чувствуя запах отбросов, бумажек и своей собственной одежды. Трусики были грязными, пропитанными пылью и мусором, но она схватила их и побежала обратно, сгорая от стыда: "Я роюсь в помойке голая... Как животное, как отброс общества. Мои ноги дрожат, кожа липкая от пота страха."
Вернувшись, Виктор заставил её надеть эти грязные трусики, которые теперь казались ещё более унизительными, прилипая к коже. Затем — выпить ещё одну бутылку воды и снова встать в угол на 20 минут. Вода давила на мочевой пузырь с нарастающей силой, Анна ёрзала, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь сдержать позыв, который становился всё острее. "Мне так нужно в туалет... Это унизительно, стоять здесь как провинившаяся школьница, чувствуя, как давление нарастает, а тело предаёт меня. Стыдно даже думать об этом перед ним."
Время истекло, и Виктор завёл её в ванную. "Встань в ванну, руки за голову. Теперь писай в трусики. Прямо передо мной." Анна замерла, но давление было невыносимым, мочевой пузырь пульсировал болью. Она раздвинула ноги чуть шире, и горячая струя хлынула, пропитывая ткань трусиков, стекая по бёдрам тёплыми ручьями в ванну. Она удивилась, какая тёплая и обжигающая жидкость, как она разливается по коже, оставляя липкие следы, и сгорела от стыда: "Он смотрит на меня, как я мочусь в трусы... Как ребёнок, как беспомощная дура. Запах мочи в воздухе, мои ноги мокрые, и я не могу спрятаться от его взгляда. Это худший позор в моей жизни."
В мокрых, пропитанных мочой трусиках он вывел её в коридор перед дверью. "Спускай их на пол и стой так несколько минут." Анна стянула трусики вниз, они шлёпнулись на ковёр с влажным звуком, оставляя мокрое пятно, которое распространяло запах. Она стояла, чувствуя ветерок от вентиляции на мокрой коже между ног, стыдясь своего вида — голая, с каплями мочи на бёдрах. Затем Виктор завёл её обратно в комнату, закрыл дверь: "Руки на дверь, ноги расставь. Слушай, как люди пройдут и увидят твои мокрые трусики." Она прижалась к двери, уши ловили шаги. Вскоре послышались голоса: "Что это? Трусы на полу? Они мокрые... Описанные? Фу, какой кошмар! Кто-то здесь извращенец!" Анна краснела до корней волос, слёзы текли по щекам: "Они говорят обо мне... О моих грязных, мокрых трусах. Я такая грязная, такая позорная... Их голоса эхом в голове, я чувствую себя отбросом."
Виктор снова вывел её в коридор, взял трусики, скомкал и засунул ей в рот. Вкус мочи, смешанный с пылью мусора, был солёным и тошнотворным, она подавила рвотный позыв, слёзы текли от отвращения и стыда: "Это во рту... Моя моча, грязь... Я как мусорный бак." Он завёл её в комнату: "Ляг на спину на кровать, руки за голову. Это
До сих пор люблю тебя!