она. — Всё спрятано! Где твои сиськи, мама? Где попка? Где… вот это? — она провела пальчиком по своей собственной писечке, показывая.
Ханна засмеялась, повернулась боком, потом спиной — платье действительно скрыло почти всё, кроме намёка.
— Ладно, снимаю. Следующее.
Она стянула платье через голову — грудь качнулась, соски задели ткань, оставив влажные следы. Взяла второе — красное, атласное, с разрезом до бедра и тонкими бретельками.
Натянула. Платье село идеально: разрез открывал всю ногу до самого верха, при каждом шаге мелькала промежность, бретельки едва держали грудь — соски то и дело выскальзывали наружу.
Ханна прошлась по холлу — каблуки стучали по паркету, попка покачивалась, грудь колыхалась.
Джо наклонился вперёд, Аня на его коленях заёрзала, прижимаясь писечкой сильнее к его животу.
— Теперь лучше, — сказал Джо. — Но…
— Но всё равно мало! — подхватила Аня. — Смотри, пап, соски почти видно, но не совсем. А когда она сядет — разрез закроется. Где драма? Где «ой, случайно показалось»?
Ханна фыркнула, подошла ближе, встала между их ногами.
— Вы двое — садисты. Следующее — белое, кружевное, почти прозрачное.
Она надела его быстро. Платье было как паутинка: сквозь кружево просвечивало всё — тёмные соски, розовые ареолы, линия живота, даже тень между бёдер. Длина — до середины бедра, при каждом движении ткань задиралась, открывая голую попку и писечку.
Ханна повернулась, прогнулась, положила руки на бёдра.
— Ну?
Аня хлопнула в ладоши.
— Вот! Теперь видно! Смотри, пап, соски как вишенки сквозь кружево. А если она наклонится — всё, привет, красота!
Джо кивнул, провёл ладонью по внутренней стороне бедра Ани, собирая её влагу.
— Согласен. Но… — он сделал паузу, усмехнулся. — Слишком видно. В ресторане нас выгонят через пять минут. Или наоборот — все будут смотреть только на тебя, а я останусь без ужина.
Ханна подошла вплотную, наклонилась, грудь почти коснулась лица Джо. Соски торчали сквозь кружево прямо перед его губами.
— А ты хочешь, чтобы было видно только тебе?
Джо поймал сосок губами сквозь ткань — пососал, потом отпустил.
— Хочу, чтобы было видно всем… но трогать могли только мы.
Аня засмеялась, сползла ниже, прижалась писечкой к члену Джо — он мгновенно отреагировал, набух, упёрся в её вход.
— Тогда это платье! — объявила она. — Мама в нём будет как… как голая, но в кружеве. Все будут думать: «Ого, а там что?» А мы будем знать: там всё наше.
Ханна выпрямилась, покружилась.
— Значит, белое кружевное?
Джо кивнул, одной рукой обхватил попку Ани, второй — потянул Ханну за руку ближе.
— Белое. Но без трусиков. И без лифчика. Чтобы когда ты сядешь за столик — разрез открылся, а кружево намокло от возбуждения. Чтобы все гадали: «Это от шампанского или…»
Аня хихикнула, начала медленно двигаться бёдрами — вверх-вниз по члену Джо, не давая ему войти, только дразня.
— А если я тоже пойду в таком? Только короче?
Ханна наклонилась, поцеловала дочь в губы — долго, с языком.
— Тогда нас точно выгонят. Но сначала мы успеем… — она провела рукой по члену Джо, направила его в Аню — медленно ввела головку.
Аня ахнула, села глубже, приняв его целиком.
— Мама… пап… платье потом… а сейчас… давайте репетицию.
Ханна опустилась на колени перед ними, раздвинула ноги дочери шире, наклонилась и лизнула там, где они соединились — по клитору Ани, по стволу Джо.
— Репетиция принята, — прошептала она. — Но в платье. Чтобы было видно всю красоту.
Солнце в холле светило ярче.
Платья лежали стопкой.
А они трое — снова сплелись, смеясь, стоня, шутя, что «красоты слишком много, чтобы прятать её под тканью». Вечер обещал быть долгим, а холл — уже
200 лет Бородино