— Значит, все должны делать женщины?.. Ну ладно. А может, — жалобно-возмущенно спросила Милли, — может, вообще можно не раздеваться?
— То есть? — удивился Оливер. — Постой. Ты что, не знаешь, как... как это делаетс...
— Да знаю я! Не маленькая. Но не обязательно же все снимать. Можно юбку приподнять, приспустить там что-то, — бормотала абсолютно малиновая Милли, глядя вбок.
— Ну уж нет, — теперь уже всерьез возмутился Оливер. — Так у меня точно ничего не получится. Или раздеваться, или... может, потом? — вдруг сменил он тон. — В другой раз как-нибудь? Не обязательно же все сразу.
— Нет, — обреченно отозвалась Милли. — Потом будет то же самое. Раз уже взялись — надо делать.
— Да, — поддакнул Оливер, как дурачок.
Они помолчали, морщась от неловкости.
— Отвернись, что ли, — чужим голосом сказала Милли. — А лучше выйди.
— Да... конечно, — суетливо отпрянул тот и выскочил за дверь.
Прикрыл её. Застыл, вытянув шею. Несколько раз тянулся к дверной ручке, но всякий раз отдергивал руку. Потом спросил из-за двери:
— Можно?
Голос Милли неразборчиво проговорил что-то.
— Не слышу! Можно к тебе?
И, уловив, как ему показалось, утвердительные интонации, Оливер медленно приоткрыл дверь, предварительно постучав.
Сердце его колотилось так, что, казалось, его удерживала в груди только одежда. У кровати стояла полностью обнаженная Милли, прикрываясь двумя руками. По лицу её текли слезы.
— Эээ, — замер Оливер, разрываемый противоположными импульсами. Было непонятно, какому из них управлять голосом. — Эээ... Милли... ты что... ты чего... бедная моя...
— Я не могуууу!!! — вдруг выгнуло ее. Пару секунд Оливер смотрел, скрипя зубами, как она корчится в плаче, затем кинулся к ней и, не соображая, что творит, обхватил за все голое и принялся гладить и целовать, приговаривая — «ну Милли, ну не надо, не плачь, маленькая моя, бедная моя, ну не надо, не надо...»
Милли почти сразу уткнулась в Оливера, пряча лицо в его пиджаке, — а он целовал её, целовал везде, куда дотягивались губы, чувствуя эту волну, идущую от розового дрожащего тела, целовал и вминал в себя всю Милли, упругую, живую, невозможно голую и близкую, и все видел на ней, все тайные места — и сливочные пудинги с вишенками, и кошачью холку между ног, — и трогал, и мял, и был все ближе и плотнее, и почему-то был уже полуголый, ибо нельзя сраститсь сквозь тряпки, можно только голым к голому, и ещё крепче и туже, до судорог, до горящих обожженных языков, до боли в лобках, вжатых друг в друга...
Оливер не понял, как это, а просто в какой-то миг осознал: малиновая Милли извивается под ним, колыхает вишенками в пудингах и таращит на него изумленные, будто единорога увидела, глаза, — а он глубоко и туго в ней, плотненькой, терпко-сладкой, подмахивающей не в такт, — толкается, прыгает зверем и хрипит, ибо только что лизал ей нёбо её так, что забыл дышать. И чувствует, что вот уже совсем, совсем, совсем скоро... и она тоже чувствует, потому что влипла в него взглядом, и глаза будто спрашивают: это что, это правда со мной, это на самом деле сейчас будет... будет... будет... аааааааааааа!..
Вначале у них была странная двойная жизнь. Днем они общались, проводя все свободное время вместе. Оба не имели близких друзей и изголодались по настоящей дружбе; оба сразу почуяли, что друг другу можно доверять — и часами болтали, гуляли и читали вслух, ничем не напоминая обычных молодоженов. Не было охов-вздохов, томно закатанных глаз, не было объятий и поцелуев —
Вечерняя прогулка