как удар грома в тишине коридора. — Эти... костлявые. Жирные большие попки мамочек — самые лучшие. Самые пиздатые. В них... — он запнулся, ища слова, его глаза пылали такой откровенной, животной похотью, что у Марины перехватило дыхание. — В них есть мяско. Настоящее. Тёплое. За которое можно ухватиться»
Тишина повисла густая, тягучая, наполненная только ровным стуком колёс и тяжёлым дыханием парней.
— «Ой, да ладно вам, — сказала она, делая вид, что отмахивается, и снова приподняла подол ночнушки, будто нечаянно. — Вы ничего и не разглядели толком. В полутьме, издалека... всё кажется лучше, чем есть»
— «А давайте сейчас и посмотрим вблизи, — быстро, почти перебивая, сказал Миша. Его глаза бегали от её лица к её бёдрам и обратно. — Действительно ли ваша попка такая суперская, павг-уровня. Или вы просто дразнитесь?»
Вызов был брошен. Марина задержала на них взгляд, будто взвешивая. Она видела их юношескую наглость, смешанную с неуверенностью. Видела, как они ерзают, как бугорки в их штанах становятся ещё более явными. «Они совсем мальчишки» — пронеслось в голове. Но другая мысль, тёмная и липкая, нашептывала: Их трое. Они молоды. Они горят. Её собственная, долго подавляемая жажда внимания, жажда власти над мужским желанием, затопила её с головой.
Улыбка, медленная, соблазнительная, растянула её губы.
— «Ну что ж... раз уж я стала объектом вашего... эстетического исследования...» —
Не торопясь, с театральной медлительностью, она повернулась к ним спиной, а затем наклонилась вперёд. Поза была откровенной, унизительной и невероятно возбуждающей. Ночнушка задралась до самого верха бёдер, открывая взору не только полные, круглые ягодицы в чёрном кружеве, но и всю спину до талии. Она специально чуть развела ноги, позволив ткани натянуться и подчеркнуть глубокую ложбинку между половинок задницы. Мышцы напряглись, ягодицы стали ещё более округлыми и выпуклыми.
Тишина стала абсолютной. Даже стук колёс будто бы притих. Потом раздался сдавленный, прерывистый вздох. Кто-то сглотнул.
— «Боже...» — прошептал Саня.
— «Вот это да...»— это был Миша, его голос звучал хрипло.
Марина, не меняя позы, слегка покачала бёдрами из стороны в сторону. Мякоть ягодиц колыхнулась медленной, тяжёлой, соблазнительной волной. Она заставила их задрожать — мелкой, манящей дрожью.
— «Ну что? — спросила она через плечо, и в голосе её звенела насмешка и торжество — Павг?»
— «Боже, да! — выдохнул Миша. — Это... это ахуенно. А можно... можно потрогать? Хотя бы разок? Просто... чтобы понять текстуру. Для полноты исследования»
Слова висели в воздухе, наглые и прямые. Марина почувствовала, как её сердце заколотилось где-то в горле. Прикосновение чужих, молодых рук... Здесь, в коридоре... Пока её сын спит в двух шагах... Мысль была чудовищной. И от того невероятно сладкой.
Она замерла, давая напряжению нарасти. Потом, очень медленно, кивнула.
— «Ну... раз уж вы такие ценители...» — её согласие прозвучало как милость, дарованная королевой.
Пальцы коснулись её кожи сначала робко, кончиками, как будто боялись обжечься. Это был Миша. Его ладонь, горячая и немного липкая от пота, легла на левую половинку её ягодицы. Сначала просто плоским касанием, потом — сжатием. Он сжал плоть, испытывая её упругость, и тихо ахнул.
— «Ахуеть... — прошептал он. — Какая мягкая... и в то же время упругая... как тесто, блять...»
Его слова, грубые и непосредственные, заставили Марину сжать зубы, чтобы не застонать. Волна жара прокатилась от места его прикосновения по всему телу, сконцентрировавшись внизу живота.
Затем подключился Саня. Его прикосновения были другими — более любопытными, исследовательскими, почти научными. Он провёл пальцами по линии, где кружевная резинка трусиков врезалась в плоть, следуя за изгибом. Потом его пальцы скользнули ниже, к самой щели между ягодицами. Он
С мамой в поезде