выдохнуло это слово, и от этого выдоха по телу побежали тёплые, густые волны. Валя стала вместилищем. И в этом была странная, пугающая, невыносимая правда.
Он был везде — впивался в самые глубины, которые она не знала в себе, упирался во что-то живое, спящее, и будил это грубо, без церемоний. Валя вскрикнула — от неожиданности, от этого ошеломляющего ощущения вторжения. И в эту секунду разрыва, когда мир съёжился до боли и этого чужого дыхания в ухе, в голове, холодно и чётко, эхом прозвучал не его голос, а её — Светкин: *«С тобой или без тебя они всё равно возьмут своё. Получишь ли ты хоть что-то, кроме испуга?»* Эти слова, вбитые сестрой накануне, проступили сейчас, как клеймо на сознании. Они не защищали. Они объясняли. Превращали дикость в простой, чёрный закон. И тело Вали, этот предатель, в ответ на этот внутренний приговор не зажалось в ужасе, а, будто получив разрешение, ёкнуло первой, глубокой, позорной судорогой. Света оказалась права. Уже здесь. Уже сейчас.
Первые толчки выбили из Вали последний воздух. Она лежала, парализованная, глотая ртом пустоту. А потом... потом её тело начало отвечать.
Сначала едва заметно — мышцы живота напряглись, таз чуть приподнялся навстречу. Потом — сильнее. Бёдра сами нашли ритм, начали двигаться. Это было страшнее всего. Это было полное, окончательное предательство. **Её тело вело свою войну, а она была лишь полем боя.**
Веки сами разлепились. В темноте комнаты, в дверцах шкафа, тускло серела зеркальная поверхность. И в ней — движение. Не Валя. Нечто.
Первый толчок внутри — ещё боль. Второй — уже терпимо. Третий, четвёртый, десятый — и Валя перестала считать. Осталось только ощущение: чужое тело в ней, чужой ритм, чужое дыхание над ухом. Она закрыла глаза, провалилась куда-то внутрь себя, где тихо и темно.
Потом что-то заставило их открыть.
В дверцах шкафа, в красноватом полумраке, отражалась комната. Диван, на котором они лежали, его спина, перекатывающаяся мышцами под мокрой от пота кожей. И под ним — женское тело, изогнутое под неестественным углом, с запрокинутым лицом и разметавшимися волосами.
Тело повернуло голову.
Из стекла на Валю смотрели её собственные глаза. Но не те, что она каждое утро видела в зеркале ванной. Другие. Чёрные, огромные, с расплывшимися зрачками, занявшими всю радужку. Они смотрели прямо, не мигая, и в них не было ничего, кроме тёмного, жадного любопытства.
Она смотрела на эту женщину и не понимала: кто это? Красивая. Чужая. Женщина в стекле чуть наклонила голову — и Валя почувствовала, как напряглась шея. Та приоткрыла рот — и Валя ощутила на губах воздух.
*Это я.*
Валя замерла. Всё внутри сжалось — и там, внизу, где он всё ещё двигался, — в тугой, болезненный узел.
А потом узел отпустило. И вместе с облегчением пришло другое: горячая, липкая волна, вытолкнутая этим спазмом наружу. Она потекла по бёдрам, смешиваясь с его потом, и на губах остался этот вкус — собственной влаги, когда она зачем-то провела языком.
Женщина в стекле смотрела на неё. Рот её, влажный и припухший, был чуть приоткрыт. Между губ блестела слюна. Язык медленно, лениво провёл по нижней губе — и Валя поняла, что её собственный язык только что сделал то же самое.
*Кто ты?*
Вопрос не сложился в слова. Просто дрожь где-то в груди, отдающаяся в соски, которые тёрлись о простыню и от этого трения становились твёрже, острее, больнее.
Женщина не ответила. Только смотрела. И под этим взглядом у Вали между ног стало горячо — не от его толчков, а от чего-то другого. Глубже. Там, где он не доставал. Там, куда никто никогда не
Отшельники.