напряжение, стыд. Струи спермы, горячие и липкие, падают мне на руку, на его живот, на простыню.
Я не останавливаюсь, пока последние спазмы не сходят на нет. Я любовалась как его член пульсирует, как густая сперма стекает с моей ладони. Сережа лежал тяжело дыша и с закрытыми глазами. Его член, все еще огромный, лежал в моей ладони, весь в белых, жемчужных потеках.
— «Ну вот... — говорю я, и голос мой звучит хрипло, но удовлетворенно. — Теперь должно быть легче».
Он кивает не открывая глаз.
— «Так, иди пока искупайся. Смой с себя эту... эту густоту».
Он молча кивнул, с трудом поднявшись с кровати, стягивая сползшие штаны, и, прикрываясь рукой, пошел в ванную.
***
Шум воды в душе стих, и я сидела на краю его кровати, всё еще не в силах оторваться от своей правой руки. С пальцев медленно скатывались густые, белые капли спермы.
Ключ щёлкнул в замке, и Сережа, закутанный в полотенце, мокрыми волосами, появился в дверях. Он выглядел помятым и смущённым. Стыд читался в каждом его движении, но когда его глаза встретились с моими, я увидела там не только виноватость. Видела благодарность. И скрытый огонек.
— «Чистый?» – спросила я, стараясь сделать голос обыденным.
— «Да», – пробормотал он, не глядя мне в глаза. «Мам... я...»
— «Ничего не говори, – быстро сказала я, вставая. Вставала медленно, потому что между ног всё ещё дрожала та странная, влажная теплота. – Теперь надо ехать. Одевайся.»
Он покорно пошёл к шкафу. Я вышла из комнаты - в свою - чтобы тоже переодеться.
Когда я вернулась, он уже был готов. Светлые джинсы и простой свитер. Но мои глаза сразу, будто намагниченные, опустились ниже. На его пах. И я увидела то, что должно было уйти после такого мощного, полного освобождения.
Бугорок.
Небольшой, но явный. Под материалом джинсов стояла выпуклость, твёрдая и упрямая.
— «Сережа... – сказала я тихо, указывая глазами. – ты...ты все еще напряжен?»
Он потупил взгляд, его руки нервно поправили свитер. «Немного...но мне лучше. Правда всё ещё... болит».
Боже. Он кончил так мощно, так много! И всё ещё болит.
В голове зазвучали тревожные мысли – опухоль, инфекция, что-то серьёзное. Но под ними, глубже, пульсировало что-то иное. Возбуждение. Острый, жгучий интерес к этой его ненормальности, к этой постоянной готовности.
Выйдя на улицу, мы молча прошли до остановки троллейбуса. Он шел чуть впереди, и я смотрела на его спину, на то, как он немного скованно двигается, стараясь не привлекать внимания к своей промежности. Но я видела. Видела, как каждый шаг вызывает у него легкую гримасу, как он иногда непроизвольно прижимает руку к паху.
Троллейбус был полупустой. Мы сели на дальние сиденья, в углу, где нас никто не мог видеть напрямую. Он сидел рядом, склонив голову, глядя в окно. Я сидела прямо, но всё моё внимание было сосредоточено на его бедрах, на той выпуклости, которая теперь, в сидячем положении, стала ещё более заметной. Джинсы были не слишком свободными, и форма его члена четко обрисовывалась под тканью. Длинный. Толстый. Направленный вдоль бедра.
Троллейбус трясся, набирая скорость. В ритме этого движения его тело иногда непроизвольно подрагивало, и он тихо вздыхал.
— «Болит, малыш?» – спросила я, почти неосознанно.
Он кивнул, не глядя на меня. «Да... – сказал он тихо, почти в окно. – Мамуль... а можешь... ещё помассировать? Что бы не так сильно болело. До клиники».
Слова были простыми. Просьба о помощи. Но в них было что-то ещё. Тот же оттенок, что был в его стоне утром. Он не просто просил облегчить боль. Он просил прикосновения - моей руки.
"Родителей не выбирают".