начала двигаться — медленно, покачивая бёдрами в том самом ритме, который стал для них обоих таким же естественным, как сердцебиение. Протёрла глаза, с трудом разлепила веки, потянулась всем телом, и в спине приятно хрустнуло. По телу от низа живота разливалось то самое утреннее тепло, которое уже стало неотъемлемой частью их жизни. Она улыбнулась, глядя на просыпающегося сына, и продолжила двигаться — медленно, с наслаждением, чувствуя, как он наполняет её, как её сынок снова в ней, там, где ему и положено быть.
Том зашевелился под ней, ещё не до конца проснувшись, но его тело уже отзывалось на знакомые движения. Он потянулся, обнял её за талию, притягивая ближе, и сонно выдохнул:
— Доброе утро, мам...
Эмили улыбнулась, глядя на него сверху вниз, чувствуя, как их тела снова стали одним целым. Она наклонилась, коснулась губами его лба, и прошептала
— Доброе утро, малыш. — Она сделала паузу, медленно покачивая бёдрами, и добавила: — Я так соскучилась по тебе за ночь.
Том, всё ещё не открывая глаз, крепче прижал её к себе, отвечая на движение, входя глубже, и на его лице появилась счастливая, умиротворённая улыбка:
— Я тоже, мам... я тоже соскучился.
Эмили наклонилась к нему, и их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе. Четыре половинки их раздвоенных языков сплелись в привычном уже танце — они обвивали друг друга, раздвигались, снова сходились, дразня и лаская. Один кончик скользнул по его языку сверху, другой — снизу, потом они переплелись, закручиваясь, чтобы снова разойтись и начать всё заново.
Том жадно водил руками по её спине, сжимая, поглаживая, притягивая ближе. Его бёдра поднимались навстречу её движениям, стараясь войти как можно глубже, утонуть в ней целиком, до последнего миллиметра. Каждый толчок отдавался в них обоих сладкой дрожью, и они тонули в этом поцелуе, в этом движении, в этой бесконечной близости.
Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Том посмотрел ей в глаза — зелёные, такие же, как у него, и спросил тихо, с искренней, детской непосредственностью:
— Мам... а ты счастлива?
Эмили замерла на мгновение, глядя в его глаза, такие родные, такие доверчивые, полные той детской искренности, от которой у неё до сих пор сжималось сердце. Внутри всё кричало об ужасе их положения, о безысходности, о том, что они навсегда заперты в этом бетонном гробу. Но она не могла позволить этому крику вырваться наружу. Не здесь. Не сейчас. Она должна была быть для него тем светом, который не даст ему сломаться.
— Счастлива ли я, малыш? — переспросила она тихо, и её голос звучал ровно, как вода, текущая по камням. — Знаешь... я много думала об этом раньше. О том, что такое счастье. И знаешь, что я поняла?
Она высунула язык и медленно облизала губы, разведя кончики в стороны, а потом снова сведя их вместе. Её бёдра продолжали своё ритмичное движение, чувствуя, как он наполняет её.
— Я всегда боялась, что ты вырастешь и уйдёшь. Что поступишь в колледж, уедешь в другой город, и мы будем созваниваться сначала раз в несколько дней, потом раз в неделю, потом раз в месяц. А потом... потом я буду получать от тебя открытку на Рождество. Купленную на кассе в супермаркете, с уже напечатанным стандартным поздравлением. И это всё, что от тебя останется в моей жизни.
Эмили сделала паузу, чувствуя, как он замер под ней, слушая. Она положила руку ему на грудь, пальцы машинально нашли колечко в его соске и начали медленно его покручивать, оттягивать, играть с ним.
— Счастлива ли я? — снова повторила она задумчиво.
Речные забавы