но глаза ее уже бегали между мной и Юрой, стоявшими чуть поодаль, не решаясь подойти.
А потом она двинулась к нам. Сначала ко мне. Ее запах накрыл меня с головой еще до того, как она обняла. Теплый, густой, сладковатый запах свежего хлеба, ванили, домашнего мыла и чего-то глубоко женского, молочного, что ли. Она прижала меня к себе. И это было не просто объятие. Это было погружение. Мои руки автоматически обхватили ее мягкую спину. Мое лицо уткнулось в ее шею, и я почувствовал теплую, нежную кожу. Ее грудь, эти две огромные, невероятно мягкие и упругие подушки, вдавились в мою грудную клетку. Я почувствовал их вес, их тепло, даже через одежду. Они сдавили меня, и дыхание на миг перехватило. Не от дискомфорта, а от шока, от интенсивности ощущений. Мои собственные, юношеские, уже пробудившиеся инстинкты отозвались где-то глубоко внизу живота смутной, горячей волной. Я замер, боясь пошевелиться.
— Внучек мой любимый, — прошептала она прямо в ухо, и ее губы, влажные и мягкие, коснулись моей мочки, посылая по спине разряд. — Как я по тебе соскучилась.
Она отстранилась, держа меня за плечи, окинула взглядом с головы до ног. Ее глаза, голубые, с мелкими лучиками морщинок в уголках, светились неподдельной нежностью. А потом она притянула меня снова и поцеловала. Не в щеку. Прямо в губы. Крепко, влажно, с легким причмокиванием. Ее губы были полными, очень мягкими. Я почувствовал на своих губах легкую шершавость от ветра и солнца, вкус чая с чем-то сладким. Длилось это недолго, секунды две, но для меня это растянулось в вечность. Мой разум застыл. Все мое тело застыло, за исключением одной точки, которая, к моему ужасу, начала наливаться кровью, плотно прижимаясь к шву джинсов. Я отпрянул, чувствуя, как горит лицо.
Бабушка только засмеялась, довольная. — Вот, поцеловала, теперь мой, — сказала она игриво, и повернулась к Юре.
Он стоял, засунув руки в карманы, с глупой, смущенной ухмылкой. Бабушка проделала с ним тот же ритуал. Обняла так, что он на миг исчез в ее объятиях, его лицо утонуло в ее груди. Я видел, как его глаза широко распахнулись от неожиданности, когда эти две мягкие горы прижались к нему. Потом был поцелуй. Та же история. Она притянула его за голову и вплотную прижалась губами к его губам. Юра замер, его уши покраснели, как раскаленные угли. Но его руки, в отличии от моих, были не на ее спине, а на заднице. То самой большой, толстенькой попке. Он просто положил свои руки на эти две пышные аппетитные булочки. Когда она отпустила его, он откашлялся и потер губы тыльной стороной ладони, избегая мой взгляд.
— Ну вот и хорошо, все в сборе, — весело объявила бабушка, как будто только что не устроила нам небольшой эмоциональный переворот. — Заходите в дом, чего на улице стоять. Вещи потом разберем.
Мы, как завороженные, потопали за ней на крыльцо. Я украдкой посмотрел на Юру. Он поймал мой взгляд, и в его глазах читалось то же самое: легкий шок, смущение и... возбужденное любопытство. Мы оба молчали.
Дом встретил нас знакомым запахом старого дерева, сушеных трав, висящих пучками у печки, и пирогов. Все было так, как и год назад: кружевные занавески на окнах, икона в красном углу, массивный стол, покрытый клеенкой с выцветшим рисунком.
— Ставьте вещи пока тут, в прихожей, — сказала бабушка, указывая на свободный угол. — Потом разнесете по комнатам. Толя, ты надолго?
Дядя Толя, который занес наш общий чемодан и портфели, поставил его и вытер лоб. — Нет,
Учительница Мать