— К-конечно, профессор, — её голос прозвучал хрипло.
Она встала, сделала безупречное движение палочкой. Механически. Её разум был далеко. Флитвик захлопал. Гарри кивнул одобрительно. Она села, чувствуя себя абсолютной лицемеркой. Отличница, влюблённая в героя, и тайная рабыня извращённого фетиша — всё в одном лице.
***
Их спальня. Сумерки. Парвати ждала её, уже обнажённая, но сегодня она не сидела на кровати. Она стояла у окна, спиной к комнате, её силуэт чётко вырисовывался на фоне багрового заката. Вид её спины, тонкой талии и тех самых, идеальных ягодиц, заставил сердце Гермионы бешено заколотиться.
— Ты сегодня витала в облаках, — сказала Парвати, не оборачиваясь. Её голос был спокоен. — И смотрела то на своего героя, то на меня. Разрывалась, да?
Гермиона, сбрасывая одежду, замерла. Никогда ещё Парвати не затрагивала тему Гарри. Это было вторжение в ту, «другую» часть её жизни.
— Не... не говори о нём, — тихо, но резко произнесла Гермиона.
Парвати наконец обернулась. Её лицо было серьёзным.
— Почему? Он же часть тебя. Та самая, правильная часть. — Она сделала несколько шагов вперёд, её обнажённое тело казалось в сумерках скульптурным, нереальным. — А я — другая. Тёмная. Грязная. Та, что позволяет тебе не быть правильной.
Она подошла вплотную. Гермиона стояла перед ней, тоже обнажённая, чувствуя себя уязвимой как никогда.
— Тебе нравится он. А меня... меня ты хочешь. Это разные вещи, Гермиона. И не надо это путать.
Слова были шокирующе точны. Они разрезали её замешательство, как скальпель. Да. Так оно и было. Гарри — объект нежной, сложной, запретной любви. Парвати — объект грубого, конкретного, всепоглощающего желания. И одно не отменяло другое. Одно даже... подпитывало другое, создавая невыносимое внутреннее напряжение.
— Ложись, — мягко приказала Парвати, кивнув на кровать. — На спину.
Это было ново. Гермиона, сбитая с толку, повиновалась. Она легла на прохладное покрывало, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. Парвати встала на колени на кровати, а затем перелегла через неё, так, что её смуглые ягодицы оказались прямо над лицом Гермионы. Её вес, её тепло, её близость были подавляющими.
— Сегодня ты будешь лизать, глядя на меня, — сказала Парвати, глядя через плечо. Её глаза были тёмными, неумолимыми. — Хочешь отключить мозг? Отключи. Но твои глаза будут открыты. И ты будешь видеть, кто над тобой. Кто позволяет тебе это делать. Кто твоя тёмная отдушина.
И она опустилась ниже.
Гермиона закрыла глаза на секунду, погружаясь в знакомые ощущения. Вкус, запах, жар. Но затем она заставила себя открыть их. Она видела снизу изгиб спины Парвати, её напряжённые плечи, тень между её бёдер. Она видела, как та приподнимается и опускается в такт движениям её языка. Это было невыносимо откровенно. Унизительно. И невероятно возбуждающе. В этом был вызов. Признание: да, это я. Та самая Гермиона. И да, я делаю это. И мне это нужно.
Она работала языком, и её мысли наконец утихли. Не из-за бегства от себя, а из-за полного принятия этого момента. Парадоксальным образом, глядя прямо в лицо своему «греху», она обрела в нём странное, искажённое умиротворение. Здесь не было места романтике. Здесь было только это: тёмное, влажное служение и освобождающая правда о той части себя, которую она никогда не осмелилась бы показать зелёным глазам своего лучшего друга.
Тишину в спальне Гриффиндора нарушало лишь прерывистое дыхание Парвати, вдавливаемое в подушку, и влажные, смачные звуки, доносящиеся из пространства между ее смуглых бедер. Воздух пах сандалом, жасмином, потом и чем-то пряным, животным – возбуждением, которое, казалось, стало осязаемым, как пыль в луче заходящего солнца.
Гермиона Грейнджер, полностью обнаженная, с гладкой,
Грубо, дерзко, неожиданно