законный, одобренный церковью и законом доступ к телу девочки. Особенно к самой интимной его части. Под предлогом „очищения“ взрослые мужчины могли часами разглядывать, комментировать и касаться розгой детских и девичьих половых органов. И никто не мог их за это осудить — ведь они делали „Божье дело“.
Он закрыл папку.
— Понимаешь, Джессика? Это была система, в которой стыд и похоть шли рука об руку под одним и тем же религиозным флагом. Они называли это святостью. А на деле это было узаконенное право смотреть на письки маленьких девочек сколько угодно и сколько хочешь — лишь бы нашёлся подходящий „грех“.
Джессика сидела молча, красная как помидор, и не знала, куда деть глаза. В голове у неё крутились слова учителя, и от этого становилось одновременно страшно и странно жарко.
Смит мягко добавил:
— Если хочешь, могу дать тебе почитать ещё материалы. Только предупреждаю: там всё очень подробно.
Девочка едва заметно кивнула, не поднимая взгляда.
Джессика пришла домой раньше обычного. Она сказала маме, что плохо себя чувствует, и сразу ушла в свою комнату. Дверь плотно закрыла. На кровати лежала тонкая папка, которую ей дал мистер Смит — несколько распечаток из старых пуританских документов и дневников.
Она села на пол, прислонившись спиной к кровати, и дрожащими руками открыла последнюю страницу. Это был перевод отрывка из дневника десятилетней Энн Бишоп — той самой девочки, о которой Смит читал ей после уроков.
Джессика начала читать тихо, почти шёпотом:
«Сегодня меня снова наказали. Я только засмеялась, когда Томас уронил Библию. Всего один раз. Учитель сказал, что во мне сидит дьявол смеха.
Меня поставили посреди комнаты. Все дети смотрели. Учитель приказал мне снять нижнюю юбку и панталоны. Я плакала и просила не делать этого, но он сказал, что стыд — это лекарство.
Я стояла голая ниже пояса, держа руки за головой, как он велел. Было очень холодно. Он взял длинную розгу и начал бить меня по попке. Сначала медленно, потом сильнее. Каждый раз, когда я пыталась сжать ноги, он кричал: „Раздвинь шире, Энн! Пусть все видят, где прячется грех!“
Он бил меня по ягодицам, по бёдрам, а потом… по самому стыдному месту. Розга касалась моей письки. Он говорил громко, чтобы все слышали: „Смотрите, как она краснеет здесь. Это знак дьявола. Девочки должны показывать своё место, чтобы мы могли его очистить“.
Все мальчики смотрели. Некоторые улыбались. Учитель остановился и долго смотрел туда, водя пальцем по розге, будто объяснял урок. Он сказал: „Видите, как она пытается закрыться? Это гордыня плоти. Нужно бить сильнее“.
Я плакала очень сильно. Мне было так стыдно. Я хотела умереть. Наказание длилось больше часа. Когда он наконец отпустил меня, я не могла ходить. Всё горело.
Мама вечером сказала, что я должна благодарить Бога за такое исправление. Что это спасает мою душу.
Я не понимаю. Почему Бог хочет, чтобы все смотрели на мою письку? Почему Он разрешает им бить меня там?
Я прячу этот дневник под половицей. Если найдут — меня накажут ещё сильнее.»
Джессика дочитала и замерла. Слёзы уже давно текли по её щекам. Она не вытирала их — просто сидела, прижимая листок к груди, и тихо всхлипывала.
— Ей было всего десять… — прошептала она дрожащим голосом. — Всего десять лет…
Она представила себя на месте Энн: стоит посреди холодной комнаты, голая ниже пояса, а вокруг — взрослые мужчины и дети, которые смотрят, как ей больно и стыдно. Как учитель специально бьёт розгой по самому нежному месту и заставляет держать ноги широко, чтобы всем было лучше видно.
От этой картины у Джессики сжалось горло. Она свернулась клубочком на
Концерт по заявке