их кровати, и долго-долго шлёпать по голой попке и по мокрой письке, ругая меня за грязные мысли. Должны были заставить меня широко раздвинуть ноги и смотреть, как я теку от стыда…»
Но вместо этого — только мягкие, спокойные слова.
Она почувствовала горькое разочарование. Стыд остался, возбуждение никуда не делось, а наказания не было. Ни унижения, ни розги, ни строгих голосов, которые говорили бы, какая она грязная и похотливая девочка.
— Хорошо… — тихо ответила она, едва сдерживая слёзы.
Джессика повернулась и вышла из комнаты, чувствуя, как по ногам стекает новая капелька. В своей комнате она бросила мокрые трусики в корзину для белья, надела чистые и легла в постель.
Но уснуть не могла.
Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала сильную досаду. Ей так хотелось, чтобы её наказали по-настоящему — стыдно, больно, унизительно. Чтобы родители увидели, какая она на самом деле грешная и возбуждённая. А вместо этого — «ничего страшного» и «иди спать».
Джессика тихо всхлипнула, засунула руку под одеяло и начала медленно водить пальцами по своей всё ещё мокрой и чувствительной письке, представляя, как могло бы быть, если бы родители поступили «правильно».
На следующий день после уроков Джессика снова осталась в классе. Когда все дети ушли, она подошла к столу мистера Смита и остановилась, сильно краснея.
— Мистер Смит… можно мне с вами поговорить? — голос был тихий, почти шёпот.
Смит поднял глаза и сразу заметил, как сильно она нервничает.
— Конечно, Джессика. Что случилось?
Девочка глубоко вздохнула и выпалила почти одним дыханием:
— Вчера я разбила тарелку за ужином… и мне было очень обидно, что меня не наказали. А ночью мне приснился сон… очень грешный. Мне снилось, что я в пуританское время, меня раздели догола за разбитую посуду и долго пороли по попке и по письке прямо при родителях. Я… я сильно возбудилась во сне. Трусики были совсем мокрые. Я даже ходила к маме и папе ночью, показывала им мокрые трусики и просила, чтобы меня отшлёпали… как тогда. А они сказали, что это ничего страшного и отправили спать.
Она замолчала, опустив голову. Щёки горели.
Смит несколько секунд смотрел на неё внимательно, потом спокойно спросил:
— И теперь ты чувствуешь, что тебя должны были наказать?
Джессика едва заметно кивнула.
— Да… Мне очень стыдно. И… мне это нравится. Я плохая девочка.
Смит медленно встал, подошёл к двери класса и закрыл её на ключ. Щёлкнул замок. Потом опустил жалюзи на окнах, чтобы никто не мог заглянуть внутрь.
— Хорошо, Джессика, — сказал он ровным, строгим голосом, каким говорил на уроке о пуританах. — Если ты действительно хочешь почувствовать, как это было в то время, я могу показать тебе. Закрой глаза на секунду и представь, что сейчас 1685 год, колония Массачусетс. Ты — непослушная девочка, которая разбила тарелку и пришла признаться в своих грязных мыслях.
Джессика закрыла глаза, сердце бешено колотилось.
— Подойди к моему столу, — приказал Смит. — Подними юбку и спусти трусики до колен.
Девочка послушно подошла, дрожащими руками подняла школьную юбку и стянула белые трусики вниз. Теперь она стояла перед учителем с полностью голой нижней частью тела.
Смит сел на стул и посмотрел прямо на её гладкую детскую письку и круглую попку.
— Раздвинь ноги шире, — сказал он спокойно. — Как делали в пуританских семьях. Пусть учитель хорошо видит твоё срамное место.
Джессика раздвинула ноги. Её маленькая писька была уже слегка влажной от волнения.
— Вот так, — продолжал Смит, копируя стиль пуританского учителя. — Смотри, какая ты уже мокрая. В наше время это называлось «доказательством похоти». Девочка, которая течёт от стыда, — особенно
Осенний отпуск