к чёрту и занимался своими делами. Но когда она повернулась, то увидела живую статую Давида Микеланджело. Мужчина был абсолютно прекрасен — с кудрявыми тёмными волосами, глубокими карими глазами и густой щетиной пятичасовой давности.
— Да? Но с чем я это надену? — спросила Стефани, кладя пухлую руку на его мускулистый бицепс.
Он помог ей выбрать несколько брюк, несколько топов, а потом отнёс целую охапку одежды в примерочную.
Его член был удивительно тонким и всего пять дюймов в длину. У Билли было шесть с половиной дюймов и толстый. Незнакомец грубо мял обрюзгшую грудь Стефани, почти яростно щипая соски через блузку и лифчик. Три толчка в густо заросшую киску Стефани — и он уже выходил из примерочной.
— Почему моя внучка плачет, — ласково сказала Лесли, входя в детскую. — А? Почему моя прекрасная Габриэль плачет?
Даже при всей своей эгоцентричности, Стефани всё ещё расстраивало состояние матери. Мать выглядела истощённой, кожа висела на конечностях, на когда-то прекрасном лице.
А после второго сердечного приступа, после досрочного выхода на пенсию, Лесли только и делала, что сидела на своих костлявых ягодицах и смотрела телевизор. Казалось, что Габриэль была единственным, ради чего Лесли жила. И даже это быстро теряло важность.
«Чёртов Винс», — снова подумала Стефани, пока Лесли утешала Габриэль. — «Если бы он не был таким трусливым ублюдком…»
каждый раз как в первый.