Мы оба устраивались на ночь накануне её очередной поездки в Ривер-Сити. За почти безмолвным ужином она сообщила, что на этот раз пробудет там двое суток, поскольку слушание по делу её начальника назначено на три дня.
Когда я потянулся, чтобы прижаться к ней — намереваясь поговорить о её всё более враждебном отношении ко мне, — я почувствовал, как она напряглась.
— Дорогая... — начал было я.
— Не трогай меня! — крикнула она, отстранившись и переместившись на самый край кровати.
— Какого чёрта! — взорвался я, откатившись на свою сторону. — Я всего лишь хотел поговорить о твоей проблеме и спросить, что сделал врач, чтобы помочь тебе справиться с этой непредсказуемой и совершенно беспричинной злобой, которая, судя по всему, направлена исключительно на меня. С другими людьми ты в полном порядке, а ко мне у тебя, похоже, выработалось какое-то болезненное отвращение — или даже ненависть.
— Что, блять, я сделал, чтобы заслужить такое? — Злость взяла верх над самообладанием. За всё время, что мы были вместе, я ни разу не позволял себе грубых слов в её присутствии.
— Просто не трогай меня! — снова выкрикнула она. — У тебя в последнее время только одно на уме. Ты... ты... извращенец. Если ты ещё раз ко мне прикоснёшься, я подам заявление о покушении на изнасилование и обвиню тебя в домашнем насилии.
— Хорошо, — ответил я, сердито схватил подушку с телефоном и направился в гостевую спальню. Проблема была в том, что в её нынешнем состоянии она вполне могла сделать то, о чём говорила. Любое из этих обвинений — не говоря уже об обоих сразу — могло поставить крест на моей полицейской карьере. Даже одних лишь голословных обвинений хватило бы, чтобы похоронить любые мысли о дальнейшем продвижении по службе.
После беспокойной ночи я поднялся рано утром, тихо вернулся в спальню за одеждой и туалетными принадлежностями, принял душ, побрился, оделся и вышел из дома до того, как Шивон проснулась. Вместо того чтобы ехать прямо в офис, я завернул позавтракать в небольшое кафе в переулке, мимо которого часто проходил, но, почему-то, никогда не заходил.
Откладывая нож и вилку на опустевшую тарелку из-под восхитительных яиц Бенедикт, я корил себя, что не заглядывал в «Rose Cafe» раньше. Обслуживание было дружелюбным, еда — превосходной, а кофе оказался одним из лучших, что мне доводилось пробовать. Я пообещал себе, что в будущем буду чаще заглядывать в это необычное скромное заведение.
Отступление от привычного распорядка дало время подумать о том, как справляться с всё ухудшающейся ситуацией дома. Я понимал: как я обязан чтить присягу на верность законам штата, так же обязан чтить клятвы, которые мы дали друг другу в день свадьбы.
Помимо обещания верности, в тот день мы поклялись любить и беречь друг друга «в болезни и в здравии». Считая её поведение следствием менопаузы — а других оснований у меня тогда не было — я был обязан продолжать любить и поддерживать жену, как бы тяжело это ни давалось.
Однако это не означало, что я должен был безропотно терпеть всё, что она на меня вываливала. Именно поэтому я позвонил секретарю и попросил перенести все встречи на этот день, а также уведомить отдел кадров о том, что я беру отгул, чтобы решить несколько личных вопросов.
— Если возникнет что-то срочное, со мной можно связаться по мобильному, — сказал я ей. — В остальном считайте, что меня нет на этой планете.
Это была отсылка к нашему общему увлечению фантастикой. Я также попросил её передать сообщение Артуру Фергюсону —
Загородная история