я попросил Макса прислать клининговую бригаду: вымыть ковры шампунем и обработать паром остальные твёрдые поверхности в доме и гаражах. Из всего убранства дома Шивон оставила только шторы и занавески, которые я отдал их в химчистку. К моменту доставки новой мебели дом сиял чистотой.
К тому времени я уже неделю как выписался из реабилитационного центра и обосновался в дешёвом мотеле на окраине города. Его обшарпанный вид идеально вписывался в мой образ. Даже машина, на которой я ездил, была в том же «стиле».
Ещё находясь в реабилитационном центре я купил у одного из соседей по палате старый Ford F100 с длинной колёсной базой. С виду он был таким же потрёпанным, как и я: покрашен грунтовкой на основе оксида цинка, кое-где замазан суриком, скрывающим следы неудачного кузовного ремонта. Только заглянув под эту ободранную оболочку, можно было увидеть истинное лицо грузовика. Шины почти новые, шасси и ходовая часть — как будто только что сошли с конвейера. Под капотом сверкал четырёхкамерный гибридный двигатель Cleveland/Windsor 351V8, доработанный и настроенный до почти 350 лошадиных сил. Ни утечки масла, ни подтекающего гидравлического или охлаждающего шланга.
О роде деятельности прежнего владельца я не расспрашивал, но подозревал: не лишись он ног, будучи пассажиром в машине своего ныне покойного друга, мы с ним вполне могли бы встретиться при других обстоятельствах.
***
О намерении Шивон отвезти Лонгмана в Мортон-Сити я тогда ещё не знал. Во вторник утром первой недели после возвращения в город я устроился в образе бездомного попрошайки напротив входа в отель «Мэриотт». Хотел собственными глазами посмотреть, как она с её любовником ведут себя на людях.
Зрелище оказалось поучительным.
Во-первых, я выяснил, что от гостиницы до юридической конторы они ходили пешком — расстояние было небольшое. Во-вторых, что в стенах отеля они вели себя как влюблённые, но стоило им выйти на улицу — превращались в профессиональных коллег. Разговаривали, смеялись на ходу, но не держались за руки и не допускали прикосновений друг к другу.
В-третьих, я заметил в то первое утро, что Шивон, похоже, почувствовала моё присутствие. Едва выйдя из вестибюля, она как будто потеряла счастливое выражение лица — его сменила грусть, смешанная с лёгким замешательством. Шаг сбился, она остановилась, оглядываясь. Лонгман заметил и — судя по движению губ — спросил, что случилось.
Это вернуло её в реальность. Она повернулась к нему и улыбнулась. Я видел, как она почти беззвучно ответила: «Ничего» — и они пошли дальше.
По какой-то причине её реакция меня задела. Глядя им вслед, я вспомнил, насколько тесной когда-то была наша связь — те редкие случаи, когда мы теряли друг друга в толпе или в большом магазине. Мы никогда не беспокоились в таких ситуациях, потому что чувствовали друг друга. Внутренний компас безошибочно указывал направление, и мы неизменно находили друг друга — а потом крепко обнимались, благодаря Бога за этот особый дар.
Но больше, чем её реакция на моё присутствие, меня поразило другое: я сам не почувствовал ровным счётом ничего. Какие бы эмоциональные нити ни связывали меня с ней прежде — все они оборвались в ту ночь, когда она уехала на уикенд с Лонгманом. Конечно, за предыдущие полтора года они изрядно поистёрлись, но именно в ту ночь лопнули окончательно.
Впрочем, удивляться, наверное, не стоило. Её реакция и на аудио- и видеозапись говорила о том, что небольшой остаток этих эмоциональных нитей всё же сохранился — по крайней мере, с её конца.
На следующий день я не стал занимать свой наблюдательный пост — вместо этого попросил Гарри, чтобы он разместил одного из своих людей в выбранном
Здесь никогда не идёт дождь