её дыхание — ровное, спокойное. Она не торопилась.
— Теперь я, — сказала я.
Она дала мне полотенце. Я смочила его снова, отжала. Взяла её лицо в ладони — оно было маленьким, с острыми скулами, с короткими платиновыми волосами, которые прилипли ко лбу. Я провела полотенцем по её лбу, по щекам, по подбородку, по шее. Она смотрела на меня снизу вверх, не закрывая глаз.
— Чисто, — сказала я.
Она кивнула. Улыбнулась.
— А теперь, — сказала она, — теперь салфетки.
Она достала из шкафчика влажные салфетки. Протянула мне. Я взяла. Она спустила колготки и трусики вниз, до колен, раздвинула ноги и провела влажной тканью между ними — медленно, тщательно, не торопясь. Я смотрела на неё в зеркало. На её отражение — короткие платиновые волосы, приоткрытый рот, сосредоточенный взгляд.
Я тоже спустила колготки и трусики, задрала юбку. Салфетка была холодной, влажной, пахла спиртом и чем-то цветочным. Я провела ею по себе — по влажным складкам, по клитору, который всё ещё был чувствительным после всего. Собирала остатки собственного возбуждения — влагу, которая натекла за время того, что мы делали. Инна смотрела. Не отводила глаз.
Я бросила салфетку в корзину, натянула бельё, поправила юбку. Инна тоже поправила свою. В зеркале мы выглядели почти прилично. Блузки расстёгнуты, волосы растрёпаны, губы припухшие — но почти прилично.
— Пойдём, — сказала она.
Мы вышли из ванной.
Алексея не было.
Стул, на котором он сидел, стоял на месте — чуть сдвинутый, ещё хранящий тепло его тела. Я подошла, провела рукой по спинке — дерево было тёплым. В комнате пахло им — табаком, кожей, потом, возбуждением. Но его самого не было.
— Сбежал, — сказала Инна.
Я посмотрела на дверь. Закрыта. Не хлопнул — просто встал и вышел. Тихо. Как будто его и не было. Как будто ничего не случилось. Но случилось. И мы обе это знали.
— Смутился, — усмехнулась Инна. — Представляешь? Мужику за тридцать, серьёзный, в костюме, с татуировками, наверное, — а смутился.
Я подошла к окну. Внизу, в паркинге, я не видела — слишком высоко, тридцать четвёртый этаж. Но знала, что он там. Сидит в машине. Смотрит на лобовое стекло. Думает. Пытается понять, что только что произошло.
— Что теперь будет? — спросила я.
Инна подошла ко мне, встала рядом. Её плечо коснулось моего.
— Теперь он никуда от нас не денется, — сказала она.
Я повернулась к ней. Её глаза блестели в свете уличных фонарей, губы были чуть припухшими после всего, что мы делали — после его члена, после наших поцелуев, после спермы, которую мы делили. Она улыбнулась.
— А сейчас, — сказала она, — сейчас мы — только мы.
Она взяла меня за руку. Её пальцы были горячими, уверенными. Она повела меня в спальню.
В спальне было темно. Шторы были плотно зашторены — тяжёлая ткань не пропускала дневной свет. Только тонкая полоска пробивалась в щель между ними, падая на кровать и делая простыни серебристыми, почти призрачными. Город внизу гудел, но здесь, на тридцать четвёртом этаже, было тихо. Только наши дыхания.
Инна толкнула меня на кровать. Я упала на спину, простыни взметнулись, потом опустились, обволакивая меня. Она нависла сверху, уперлась руками по бокам от моей головы. Её короткие платиновые волосы свисали, касаясь моего лица.
— Ты моя, — сказала она.
— Твоя, — ответила я.
Она поцеловала меня в губы. Мягко, нежно, не так, как в гостиной, когда мы были на коленях перед Алексеем и целовались, передавая друг другу вкус его члена. Теперь — только для нас. Я ответила.
Её язык скользнул в мой рот, и я почувствовала её вкус
Вечер