Она подошла. Андрей сидел на диване, расстегнул ширинку. Член у него был не твердый — старый, помятый, но еще рабочий. Пахло от него перегаром и потом. Она снова сморщила нос — брезгливо.
— На колени, — сказал он. — Рот открой.
Анна Викторовна стояла на коленях перед дядей Андреем. Я смотрел на нее сверху вниз и чувствовал, как у меня в штанах становится тесно. Голая, с распущенными черными волосами, с этими ее маленькими аккуратными сиськами, которые тряслись, когда она дышала. Наша учительница. Правильная, блядь, женщина, которая учила нас «нравственности». Сейчас она стояла на коленях на грязном полу, готовая взять в рот член моего пьяного дяди.
— Начинай, — сказал Андрей.
Она открыла рот. Медленно, как будто ее челюсти заржавели. Андрей взял ее за волосы — не нежно, а как берут поводок у собаки, и притянул к себе. Его член — старый, обвисший, с огромной головкой, пахнущий мочой и потом — исчез в ее рту.
Она сразу же закашлялась. Я видел, как дернулось ее горло, как глаза забегали, как она попыталась отстраниться. Андрей держал крепко.
— Соси, сука, — сказал он.
Она попыталась. Но сосала отвратительно. Зубы царапали ствол — я слышал, как Андрей зашипел от боли. Язык вообще не работал — просто лежал неподвижно, как дохлая рыба. Она пыталась двигать головой, но движения были резкими, неправильными, неглубокими. Головка члена выскакивала изо рта, потом снова засовывалась, и каждый раз она давилась.
Я видел, как ей мерзко. Не просто неприятно — мерзко физически, на уровне рвотного рефлекса. Каждый раз, когда головка касалась ее неба, ее лицо искажалось, глаза закатывались, она начинала блевать — без звука, сухими спазмами. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с какой-то желчью.
— Твою мать, — сказал Андрей, отстраняя ее. — Ты рот или мясорубка? Зубы убери, блядь!
Она сидела на коленях, кашляя, вытирая рот тыльной стороной ладони. Глаза красные, слезы текут по щекам. Слюна и желчь блестят на подбородке.
— Не умею, — прошептала она. — Я никогда...
— А мы научим, — сказал я. — Встань на колени прямо. Смотри на меня.
Я встал напротив нее, расстегнул штаны. Мой член уже стоял колом — я его не трогал, он сам встал, когда я смотрел, как она давится членом дяди. Длинный, толстый, с набухшей головкой. Я взял его в руку, направил ей в лицо.
— Смотри в глаза, — сказал я. — Не отводи взгляд. И делай, как я скажу.
Она смотрела. В ее глазах был страх. И стыд. И что-то еще — что-то, что она сама в себе не признавала. Но я видел.
— Шире рот.
Она открыла рот. Широко, насколько могла. Я видел ее язык, небо, маленький язычок в глубине.
— Высунь язык. Плоско. Чтобы лежал на нижней губе.
Она высунула Язык дрожал.
— Языком будешь работать. Не губами, не зубами. Поняла?
Она кивнула.
Я ввел член. Медленно. Головка коснулась языка — влажного, теплого. Я почувствовал, как она напряглась, но не отстранилась.
— Оближи головку. Круговыми движениями.
Она провела языком по головке. Один круг, второй. Неумело, но старательно.
— Хорошо. Теперь бери глубже. Язык прижимай к нижней стороне члена. Не зубами, блядь, я сказал!
Я вошел глубже. Она не закашлялась — сдержалась. Я чувствовал, как ее язык скользит по стволу, как губы сжимаются у основания.
— Двигай головой. Медленно. Вперед-назад. Язык не останавливай.
Она начала двигаться. Медленно, неуверенно, но правильно. Ее голова ходила вперед-назад, член входил и выходил из ее рта, блестящий от слюны. Я смотрел на ее лицо — снизу вверх, потому что она стояла на коленях,
2. Второй секс? Считай, почти друзья.