— Наша тётушка понимает, — вставила Оля, кивая в сторону двери, где скрылась матушка.
— Повезло вам, Илья, — вздохнула Анна. — Не всем так везёт с воспитанием.
Я смотрел на Софью, и в голове моей уже выстраивалась картина будущего. Я вырасту, закончу гимназию, поступлю на службу или в университет. А потом — женюсь. И женюсь именно на такой, как она. На Госпоже, которая будет свободна, которая будет иметь право на всё, а я буду её верным рабом, принимающим любую её волю с благодарностью.
— Вы позволите? — спросил я, глядя на её туфельки.
— Что позволим? — не поняла Софья.
— Поблагодарить вас. За то, что были вчера. За то, что говорите со мной сегодня. За то, что... что вы есть.
Она усмехнулась, но не отстранилась.
— Ну, благодари.
Я склонился и поцеловал её туфельку. Потом — вторую. Потом, осмелев, — край платья у самых щиколоток.
Девушки смотрели на это с живым интересом. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, но в смехе не было злости — только удовольствие.
— Вот это воспитание! — восхитилась Наталья. — Маменька, вы видели? — крикнула она в сторону двери, где, оказывается, уже стояли матушка, тётушка и графиня, наблюдавшие за сценой.
— Видела, — довольно улыбнулась матушка. — Мой сын знает, как обращаться с дамами.
Графиня Воронцова смотрела на меня с новым выражением — не то оценивающим, не то задумчивым.
— А ведь из него выйдет прекрасный муж, — сказала она тихо, но я услышал. — Для какой-нибудь счастливицы.
Софья поймала мой взгляд и чуть заметно подмигнула.
Я остался стоять на коленях посреди девичьего круга, счастливый и умиротворённый. Вчерашняя боль уже забылась, оставив только благодарность. Сегодняшний день подарил мне новое понимание — понимание того, какой должна быть моя будущая жена. Свободной. Властной. Верной себе — и не обязательно верной мужу.
Такой, как Софья.
И я сделаю всё, чтобы стать достойным такой Госпожи.
***
Декабрь выдался снежным и морозным. Уже в начале месяца ударили такие холода, что матушка велела топить печи дважды в день, а мы все ходили в тёплых сюртуках и шубках, выходя на улицу.
Варвара же продолжала носить свои старые ботинки — те, что купила ещё прошлой зимой у разносчика. Я видел, как она возвращается с мороза, растирая озябшие руки, как ставит у печи обувь, промокшую от снега, и сердце моё сжималось от жалости и желания служить.
Однажды вечером, стоя перед ней на коленях и омывая её ноги после трудного дня, я решился.
— Госпожа, — начал я несмело. — Позвольте мне сделать вам подарок.
Варвара лениво повела бровью.
— Подарок? Какой ещё подарок, Илья? Ты и так мне туфли купил. Хватит, не нищенка.
— Но на улице мороз, — настаивал я, целуя её ступню. — А ваши ботинки совсем худые. Позвольте купить вам сапожки. Тёплые, на меху. Чтобы ножки ваши всегда были в тепле.
Варвара замолчала, разглядывая меня. В глазах её зажглось то самое тёплое выражение, которое я так любил.
— А деньги у тебя есть? — спросила она деловито.
— Есть, Госпожа. Маменька к Рождеству подарила. И от папеньки кое-что осталось. Хватит на хорошие сапожки.
— Ну что ж, — Варвара усмехнулась. — Раб заботится о Госпоже — это правильно. Хорошо, Илья. Купим сапожки. Только чтоб самые лучшие!
— Самые лучшие, Госпожа, — пообещал я, прижимаясь губами к её пальцам.
Через два дня, выбрав время, когда матушка уехала с визитами, а сестра была в гимназии, мы отправились в город. Варвара оделась в своё лучшее платье — тёмно-синее, с кружевным воротником, и накинула сверху тёплую шаль. Я настоял, чтобы
СМЕРТЬ И СЕКС