Я считал удары, сбивался, начинал снова. Слёзы текли по щекам, но я не всхлипывал. Я только крепче сжимал в кулаке край кушетки и думал о том, что меня сечёт ОНА. Моя Госпожа. Что каждый удар Её руки — это благословение. Что я это заслужил — и принимаю как должное.
— Полсотни, — сказала Варвара, останавливаясь. — Будет пока. Встань.
Я с трудом поднялся, чувствуя, как горят ягодицы. Рубашку и штаны надеть не решился — стоял перед ней, опустив глаза, дрожащий, с мокрым от слёз лицом, но почему-то счастливый.
Варвара подошла близко. Я чувствовал тепло её тела, запах её юбки, слышал её дыхание.
— Теперь поцелуй, — сказала она тихо. — Поцелуй розги, которыми я тебя секла. И меня — в руку. За науку.
Я опустился на колени. Поцеловал мокрые, пахнущие берёзой прутья. Потом взял Её руку, прижался губами — и замер, не в силах оторваться.
— Ступай, — сказала она, отнимая руку. — Спи сегодня на животе.
Я оделся и вышел из кабинета, шатаясь, как пьяный. В моей комнате, на подушке, лежали Её старые туфли. Я прижал их к груди, лёг на живот и провалился в сон — тяжёлый, горячечный, полный видений, в которых Она стояла надо мной с розгами в руках, а я целовал Её ноги, благословляя боль причиненную ею и каждую минуту моего сладкого рабства.
***
После субботнего вечера что-то во мне переменилось окончательно и бесповоротно.
Боль от розог прошла уже через пару дней, оставив лишь тонкие лиловые полоски на попе, которые я разглядывал перед зеркалом с каким-то странным, почти благоговейным чувством. Это были следы Её власти. Отметины моей Госпожи.
Но главная перемена произошла не в теле, а в душе. То, что раньше было игрой воображения, тайным ритуалом, который я прятал ото всех, включая саму Варвару, теперь стало естественным порядком вещей. Я больше не играл в раба. Я был им.
Утром в понедельник, едва продрав глаза, я вскочил с постели и принялся заправлять её сам — тщательно, старательно, как никогда в жизни. Когда Варвара вошла, я уже стоял на коленях у двери, ожидая её.
Она окинула взглядом комнату, подошла к постели, провела рукой по одеялу — проверила, нет ли складок. Потом открыла шкаф, провела пальцем по полке — проверила пыль. Я замер, боясь дышать.
— Сносно, — сказала она наконец. — Подойди.
Я подполз на коленях. Она протянула ногу в тех самых новых туфельках, что я купил ей в Гостином дворе. Я припал губами к лакированному носку, чувствуя, как сердце заходится от счастья.
— Хорошо, раб, — услышал я сверху. — Так и будешь делать каждое утро. Комната — твоя забота. Ты сам убираешь, сам стираешь пыль, сам моешь полы. Я прихожу проверять. Понял?
— Да, Госпожа, — прошептал я.
Так и пошло. Каждое утро я вскакивал чуть свет, наводил идеальный порядок и вставал на колени у двери в ожидании Её прихода. Если она оставалась довольна — следовала награда: поцелуй туфельки. Иногда одной, иногда обеих. Иногда — по настроению — она позволяла поцеловать не только туфельку, но и щиколотку поверх чулка. Эти дни были для меня праздником.
Если же находила изъян — не там протёрто, не так сложено бельё, — она хмурилась и приказывала:
— Переделать. И чтоб к вечеру было готово. Приду проверю.
И я переделывал. С радостью, с усердием, с благодарностью за то, что могу служить Ей даже таким образом.
Но вскоре мне этого стало мало. Убирать собственную комнату — это было нужно мне самому. Это было самообслуживание, пусть и под Её
Дом вампиров