хотя времени прочитать её до начала монолога помощника заместителя комиссара мне так и не дали — мне сообщили, что продолжение моей службы в нынешней должности не отвечало бы интересам полиции штата. Затем мне предложили на выбор: либо подать заявление о переводе в строевое подразделение — что повлекло бы за собой назначение в западный дивизион, — либо выйти на досрочную пенсию.
Это был выбор Хобсона [«выбор Хобсона» — устойчивое выражение, означающее мнимый выбор, когда реальной альтернативы нет; восходит к кембриджскому содержателю конюшни XVII века Томасу Хобсону, который давал клиентам только одну лошадь — ближайшую к двери], и они это прекрасно понимали. Карты были заранее подтасованы в их пользу. Невзирая на то, что доказательства полностью опровергли все обвинения в мой адрес, они не хотели иметь дело с неловкостью ситуации, при которой подразделение по расследованию тяжких преступлений возглавлял бы офицер, которого многие считали нечистым на руку. Так или иначе, они хотели от меня избавиться.
У меня было девять месяцев, чтобы обдумать этот момент, и я обсудил возможные варианты развития событий с обоими своими адвокатами.
— Я понимаю, в каком затруднительном положении вы находитесь, — ответил я на их предложение. — Однако я не расположен подавать заявление о переводе в какой-нибудь богом забытый аванпост Иностранного легиона в западной пустыне только для того, чтобы облегчить ваше смущение. Зачем наказывать себя за то, чего я не делал? И зачем отказываться от всего, за что я так упорно боролся, только потому, что власть имущие не способны отличить восприятие от реальности?
Впрочем, вы уже знали, что именно так я и отвечу. Именно поэтому и предложили второй вариант.
Должен признать, что досрочная пенсия — мой предпочтительный выбор. За последние девять месяцев я привык к образу жизни свободного человека. Однако я не уверен, что готов смириться с финансовыми потерями, которые это повлечёт. Мне всего пятьдесят лет, и хотя это означает, что я формально могу подать на досрочную пенсию, в обычных обстоятельствах это обозначало бы, что я сам себя обкрадываю: до права на полную пенсию мне оставалось ещё десять лет.
Тем не менее я готов пойти вам навстречу — если вы сможете гарантировать мне пенсию в полном объёме с индексацией по нынешнему званию. Исключительно из соображений облегчения вашего положения, заметьте. Второе условие, без которого я не подпишу бумаги, — официальное письмо от комиссара, подтверждающее наши договорённости и удостоверяющее, что моё согласие на ваше любезное предложение о досрочной пенсии носит характер без ущерба для моих прав.
Оба начальника сидели, не находя слов.
— Разумеется, вы можете просто откомандировать меня в какой-нибудь дальний угол империи и ждать бури, которая за этим последует. Вот такой выбор я предоставляю вам. А теперь, если вы не против, господа, у меня есть дела.
— Вы останетесь сидеть, пока мы не объявим о завершении беседы! — почти выкрикнул помощник заместителя комиссара, когда я начал вставать.
Я мысленно улыбнулся и снова опустился на стул. Я держал их за глотку, и они это прекрасно чувствовали.
— Мы рассмотрим вашу просьбу, — продолжил он, уже несколько спокойнее. — В ожидании дальнейших согласований ваше отстранение на полном жаловании продолжается до особого уведомления. А теперь можете идти. Прошу вас немедленно покинуть здание.
Поднимаясь, я взял свой мини-диктофон.
— Беседа окончена в восемь пятьдесят три, — произнёс я в него, направляясь к двери. Пробыл я с ними чуть меньше часа — но час на редкость приятного.
Когда я вернулся в свой кабинет за портфелем, Артур Фергюсон поднялся с моего — моего! — кресла.
Здесь никогда не идёт дождь