— «Я признаю, что была плохой женой для Рона. Что мои амбиции и высокомерие были важнее его чувств. Что я смотрела на него свысока и в итоге предала, бросив ради своей гордыни».
Я произнесла эти слова, и внутри не шевельнулось ничего. Ни злости, ни боли. Была лишь усталая констатация: она так думает. И, вероятно, так думают многие. Эта ложь стала удобной правдой для всех, кроме меня.
Она заставила меня извиняться за каждую ссору, которую Рон, должно быть, пересказывал дома с поправкой в свою пользу. За каждую минуту, проведённую мной на работе. За то, что я не стала тихой, уютной женой, выпекающей пироги и ловящей каждое его слово. Извинения текли, бесконечные и бессмысленные. Я не была этой женщиной. Но теперь, в этой комнате, перед ней, я соглашалась играть эту роль — роль монстра, сломавшего её брата.
— Довольно, — наконец отрезала она. Её щёки слегка порозовели от возбуждения. Ей нравился процесс. Но теперь она хотела главного. — Теперь расскажи. Как это было. Твой первый выход на сцену здесь. И первый раз... с клиентом. В этой комнате. Расскажи всё. Самые грязные, позорные детали.
Она сделала паузу, её взгляд стал острым, жаждущим.
— И делай это. Рукой. Показывай. Покажи, как шлюха трогает себя, вспоминая, как её использовали.
Я медленно подняла на неё взгляд, затем так же медленно опустила руку между ног. Движение было не резким, не страстным. Механическим. Я положила ладонь на гладкую кожу лобка и начала водить ею медленными, бесчувственными кругами.
— Первый раз на сцене... — начала я ровным, безжизненным голосом. — Я вышла. Свет бил в глаза. Музыка была громкой. Я видела лица... знакомые лица. И начала раздеваться.
Моя рука продолжала своё однообразное, ленивое движение. Никакого возбуждения. Лишь слабое, отдалённое ощущение трения кожи о кожу. Я описывала раздевание, танец, ощущение сотен глаз. Говорила о стыде, о страхе, о пустоте внутри. Рука двигалась в такт этим словам, просто... совершая действие. Демонстрируя его.
— Давай-ка, — вдруг перебила Джинни, и в её голосе зазвучала новая, жестокая нотка. — Левой рукой возьми свою левую сиську. Крути сосок. Я хочу посмотреть, как шлюха играет со своей шлюшьей сиськой, пока рассказывает, как её трахали.
Я подчинилась, не прерывая повествования. Левая рука поднялась к груди, пальцы нашли сосок. Он был твёрдым — от холода, от унижения, от предательского отклика тела. Начала крутить его — медленно, потом быстрее, чувствуя, как острая, почти болезненная волна отзывается где-то глубоко внизу, смешиваясь с механическими движениями правой руки. Джинни смотрела, не отрываясь, на то, как я сжимаю и вращаю собственный сосок, как он темнеет и набухает под моими пальцами. На её губах заиграла тонкая, довольная улыбка.
—. ..а потом, здесь, — перешла я к следующей части, — пришёл он. Молча бросил деньги. Сказал: «Ложись». Я легла. Он был груб. Быстро.
Мои пальцы на киске скользнули чуть ниже, вошли внутрь с тем же механическим равнодушием. Не было ни боли, ни удовольствия. Было ощущение инородного тела, выполняющего работу. Я описывала вторжение, запах чужого пота, звук тяжёлого дыхания, липкое чувство после. Голос мой оставался плоским, лишь иногда срываясь на хрипоту, которую я добавляла для правдоподобия.
Джинни стояла неподвижно. Её дыхание стало чуть слышным. Она не сводила глаз с моей руки, с моего лица, выискивая хоть каплю настоящего страдания, унижения, разврата. Ей нужен был этот спектакль падения. И я давала его — холодный, отрепетированный.
—. ..а потом он кончил, — прошептала я, и мои движения рукой стали чуть быстрее, чуть настойчивее, имитируя нарастание. — И ушёл. Оставил деньги на
Ненавижу