мантру, в звуковое сопровождение к этому акту символического насилия. И по мере того как я их повторяла, что-то внутри окончательно капитулировало. Не было больше внутреннего сопротивления. Было лишь холодное наблюдение: вот он, Драко Малфой, трахает меня. Вот его член внутри меня. Вот мои губы, произносящие то, во что он верит. И всё это — за деньги. В этом была своя совершенная логика. Я продала ему не только тело. Я продала ему подтверждение его правоты. И в этой сделке не было места боли. Только леденящая логичность сделки, в которой я была и товаром, и продавцом, и соучастником собственного уничтожения.
Он кончил внезапно, с резким, сдавленным выдохом, больше похожим на стон ярости, чем на наслаждение. Он замер на мгновение, его тело напряглось, и я почувствовала внутри себя тёплую, липкую пульсацию. Это было последнее, окончательное клеймо. Физическое свидетельство того, что он был здесь. Что он оставил в «грязнокровке» часть себя, как метку территории. Потом он резко отстранился.
Он отошёл, начал одеваться, его движения снова стали резкими, отрывистыми. Он застёгивал манжеты, поправлял галстук, и его взгляд скользил по моему отражению в зеркале с холодным презрением.
— Знаешь, Грейнджер, — сказал он, поправляя воротник. — Я ожидал большего сопротивления. Больше слёз, больше мольбы. А ты просто... приняла. Как будто всегда знала, что это неизбежно. Это даже разочаровывает. С другой стороны, — он наконец повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворённой сытости, — это подтверждает мою правоту. Ты всегда была шлюхой. Просто ждала подходящей цены.
Я стояла, опустив руки, чувствуя, как его сперма медленно стекает по внутренней стороне моих бёдер. Я не смотрела на него. Я смотрела на себя. На пустые глаза в зеркале. На тело, которое только что использовали как доказательство тезиса о неполноценности. И оно не болело. Оно просто было. Использованным.
И тут он, будто что-то вспомнив, резко обернулся. Его лицо исказила новая волна ярости.
— Стой. Руки за спину. Не двигайся.
Я машинально подчинилась, сцепив руки за спиной. Он подошёл вплотную, его глаза сверкали.
— Третий курс, — прошипел он. — Ты ударила меня. Помнишь? Прямо по лицу. Перед всеми. Грязнокровка... посмела поднять руку на Малфоя.
Он отмерил расстояние, его плечо отвелось назад. И затем он со всей силы, с диким рёвом, вложив в удар всю накопленную за годы злобу, зависть и унижение, врезал мне пощёчину.
Удар был сильным. Он выбил меня из реальности. Я услышала глухой хлопок, увидела белые искры перед глазами и отлетела в сторону, ударившись плечом о стену. Боль вспыхнула на щеке, отдалась в челюсти, в виске, заставив мир поплыть. Я сползла на пол, изо рта потекло что-то тёплое и солоноватое. В ушах стоял звон.
Он стоял надомной, тяжело дыша, потирая костяшки пальцев.
— Вот теперь мы квиты, — сказал он тихо, и в его голосе наконец прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Не вставай, пока я не уйду. Лежи. Как и положено отбросам.
Он повернулся к двери, но на пороге обернулся ещё раз. Его лицо уже снова было холодной маской, но в глазах тлели угли.
— Запомни это, Грейнджер. Это твоё истинное место.
Он открыл дверь, но замер на мгновение, не переступая порога. Потом медленно обернулся, и его губы растянулись в тонкой, ехидной улыбке.
— Знаешь, Грейнджер... я, пожалуй, ещё загляну. Может быть, через месяц. Может быть, через два. Когда захочу напомнить себе, как выглядит настоящая грязнокровная шлюха в своей естественной среде. Мне понравилось видеть тебя там, где твоё место — на коленях, с открытым ртом и пустыми глазами. Это... бодрит. Возвращает
Похоть жеребца