смех тут же оборвался. Я чувствовала, как мышцы бёдер начинают ныть, но боль была лишь ещё одним физическим ощущением.
Затем я опустилась на живот. Руки согнула в локтях, прижав к бокам. Оттолкнувшись носками и предплечьями, я начала медленно ползти по сцене. Движение было уродливым, унизительным. Пыль прилипала к коже.
— По окончании войны и после великолепной сдачи ЖАБА, я была принята на должность сотрудника Департамента магического правопорядка в Министерстве магии. Мои результаты были выдающимися и отмечались непосредственным руководством. Затем я перешла в отдел по контролю магических существ, где боролась за принятие законов, защищающих права, в частности, домовых эльфов.
Я проползла через всю сцену. Моё тело «выдающегося сотрудника» волочилось по пыльным половицам подпольного клуба. Прошлое и настоящее сливались в кошмарный парадокс.
Я поднялась, затем опустилась на колени и наклонилась, поставив ладони на пол. Спину выгнула дугой, подняв таз как можно выше. Голова была опущена. Это была поза полной подчинённости, животной доступности.
— За исключительные заслуги в борьбе с силами Тёмного Лорда я была удостоена Ордена Мерлина Первой Степени. Церемония награждения состоялась в Большом зале Министерства в присутствии всего магического сообщества.
Орден Мерлина. Высшая награда. И я, стоящая на четвереньках, как сука в течке, рассказывала о ней. В зале кто-то зашёлся тихим, истеричным смешком.
Я опустила таз, села на пятки, но осталась на коленях. Затем подняла руки и взялась ладонями снизу за свои обнажённые груди, как бы предлагая их, выставляя напоказ. Голова была слегка склонена, взгляд направлен в темноту зала. Это была поза дарения. Добровольного отречения.
— Я, Гермиона Джин Грейнджер, подтверждаю, что всё вышеперечисленное более не имеет значения. Оно было лишь иллюзией, приведшей меня сюда. К этому месту. К этому телу. К вам.
Я не стала перечислять всё снова. Просто подвела итог. Финальный, смертельный удар. Ритуал был завершён. Я осталась в этой позе, неподвижная, глядя в пустоту. Голос замолк.
Тишина в зале была абсолютной, тяжёлой. В ней не было ни одобрения, ни осуждения. Был шок. Шок от увиденного святотатства.
Через минуту я медленно опустила руки. Поднялась. Повернулась и ушла за кулисы так же бесшумно, как и появилась.
За мной не последовало аплодисментов. Только нарастающий, сдавленный гул — смесь изумления, ужаса, отвращения и нездорового, экстатического восхищения. Они только что присутствовали не при шоу. Они присутствовали при казни. При расчленении личности на составляющие: тело и пустые слова. И они, каждый, были соучастниками.
За кулисами я накинула халат. Руки не дрожали. Дыхание было ровным. Алгоритм выполнен. Задача завершена.
Гнэшак просунул голову. Его жёлтые глаза были непроницаемы, но в них читалось напряжённое удовлетворение.
— Они не уходят, — проскрипел он. — Сидят. Обсуждают. — Он сделал паузу. — Заявки на приват. Впятеро больше обычного. Все хотят... продолжения. Индивидуального.
Я кивнула. Я так и думала. «Деконструкция» не была финалом. Она была приглашением. Приглашением для тех, кто захотел не просто наблюдать за казнью, а принять в ней непосредственное участие. Растоптать останки мифа своими собственными руками, ногами, чем угодно.
Я встала и пошла к своему кабинету. Моё тело было просто инструментом, который хорошо отработал. Мои достижения — всего лишь текстом, который можно было использовать для создания самого извращённого контраста. А я сама... я была режиссёром, сценаристом и главной актрисой в этом театре абсурда. И публика жаждала продолжения.
Пустота внутри была не болезненной. Она была удобной. Как чистый, вымороженный белый лист. На нём можно было написать что угодно. И за большие деньги я позволяла другим делать это. Потому что Гермионы Грейнджер, которая когда-то чего-то стыдилась, которой что-то было дорого, больше не существовало. Осталась лишь идеально отлаженная машина
Запах секса