входил. Мы кончали, стонали, сжимались вокруг него. Сперма была везде — на наших бёдрах, на паркете, на лицах. Потом мы вылизывали его член по очереди, собирая остатки.
Но были и другие «уроки». «Урок доверия» — мы вставали на колени с завязанными глазами. Он ходил вокруг, касался нас, гладил, а потом входил сзади, не предупреждая. Нужно было не дёргаться, не кричать, просто принять и расслабиться. Я чувствовала его руки на своих бёдрах, его дыхание на шее, а потом — резкое заполнение. Вздрагивала, но терпела. Он проверял, насколько мы ему доверяем.
«Урок выносливости» — он заставлял нас по очереди сидеть на его члене неподвижно, не двигаясь, просто чувствуя его внутри. Ноги начинали дрожать, мышцы сводило, но мы не смели шевелиться. Кто проигрывал — та получала наказание: лишний раунд или должна была облизать его член после того, как он кончил в другую. Мы не жаловались. Мы боялись. Но и ждали этих вечеров.
Я привыкла. Моё тело привыкло. Больше не было страха, только странное возбуждение, смешанное со стыдом. Я знала, что делаю неправильно. Но я не могла остановиться. Он был учителем, авторитетом. Он сказал, что это часть обучения. Я верила. Или хотела верить.
Потом одевались и расходились молча. Никто не обсуждал это. Никто не жаловался.
Я не сдружилась со Светой и Мариной. Мы были связаны только этой тайной. Света иногда улыбалась, но я не знала, что у неё в голове. Марина вообще молчала. После занятий мы расходились в разные стороны, и до следующего вечера не общались.
У меня была только одна подруга в балетной школе — Надя. Мы познакомились на первом курсе, обе приехали из маленьких городков. Я из-под Твери, она из-под Рязани. Надя была такой же худой, длинноногой, с вечно собранными в пучок волосами. Мы вместе репетировали, вместе обедали, вместе мечтали о сцене. Она не знала про Алексея Петровича. И я не рассказывала. Стыдно было. И страшно, что она посмотрит на меня по-другому.
Всё изменилось, когда отец заболел... Позвонила мама, голос дрожал. Сказала, что папу положили в больницу, что работу он потерял, что денег нет. Я сидела на подоконнике в своей однушке и смотрела на ночную Москву. В голове гудело. Аренда, еда, проезд, балетные принадлежности — всё это стоило денег. А родители не могли больше помогать. Я осталась одна.
Надя заметила, что со мной что-то не так. Мы сидели в столовой, я ковыряла ложкой суп, не в силах проглотить.
— Галя, что случилось? — спросила она.
Я рассказала. Про отца, про деньги, про то, что не знаю, как дотяну до конца месяца. Надя слушала, не перебивая. Потом отодвинула тарелку и сказала тихо:
— Слушай, есть вариант, — сказала Надя, понизив голос. — Мой кавалер, Сергей, работает охранником в одном клубе. Не спрашивай в каком. Там по выходным часто аншлаг, и им нужны танцовщицы. Платят хорошо. Наличкой. Никаких документов.
— В стриптиз-клубе? — догадалась я.
Она кивнула.
— Я сама туда не пошла. У меня родители помогают, да и Сергей не хочет, чтобы я там... Но тебе, может, подойдёт. Ты же танцуешь. Красиво. Гибкая. У тебя получится. И главное — только по ночам пятницы и субботы. В воскресенье отоспишься. Занятиям в школе не помешает.
Я молчала. Внутри всё сжалось. Стриптиз? Раздеваться перед пьяными мужиками? Это было ниже того, что я делала с Алексеем Петровичем. Но это были деньги. А деньги нужны были срочно. И выходные — время, когда я всё равно сидела в своей пустой однушке, перебирая старые балетки.
Способы унижения супружеской пары