что значит — знать своё место. Раньше эта фраза казалась мне унизительной. Теперь — нет. Теперь я понимала: знать своё место — значит знать, где тебе хорошо. Где ты нужна. Где тебя ждут. Самир назвал меня теперь только Люаба, что значит в переводе кукла, игрушка, и я гордилась своим новым именем.
Прилетевший на пару дней Самир устроил мне «проверку». Он заставил меня стоять неподвижно в центре зала почти час — в сложной позе: руки за головой, грудь выпячена, ноги широко расставлены, спина прогнута. Я должна была быть живым украшением, предметом интерьера. Ни одного движения. Ни одного звука. Только ровное дыхание.
Мышцы горели. Ноги дрожали. Огромная пробка давила изнутри, новые груди тяжело поднимались и опускались при каждом вдохе. Стыд жёг щёки — я стояла голая, выставленная, как статуя, пока слуги проходили мимо, не обращая на меня никакого внимания. В какой-то момент я почувствовала, что вот-вот сломаюсь, закричу, упаду. Но тело снова предало меня: между ног стало горячо и мокро, соски болезненно напряглись, а внутри разливалось странное, тёмное удовольствие от полной неподвижности и беспомощности.
Когда Самир наконец разрешил мне опуститься на колени, я дрожала всем телом. Он провёл пальцем по моему лицу, собирая слезу.
— Хорошая кукла, — прошептал он. — Видишь? Ты уже учишься быть идеальным объектом.
Девять месяцев тянулись как одна долгая, болезненная, сладкая метаморфоза. Килограммы уходили, кожа подтягивалась, лишние складки исчезали, мышцы формировались заново. Зеркало мне показывали редко — только у Басмы, во время занятий. Каждый раз, когда я видела своё отражение, я чувствовала лёгкий шок: это была не я. Это была совершенная, искусственная, гипер-женственная версия меня — с узкой талией, тяжёлыми высокими грудями, круглой упругой попой и лицом, которое могло бы принадлежать дорогой кукле.
И с каждым днём сопротивление становилось всё слабее. Потому что чем больше я теряла старую Наташу, тем сильнее меня возбуждало ощущение, что творение Самира. Его собственность. Живая кукла.
* * *
И вот — девять месяцев спустя — я вышла к Самиру.
Я шла по коридору особняка, и каждый шаг был как слово в стихотворении — точный, весомый, намеренный. Босые ноги бесшумно касались холодного камня. Я двигалась так, как учила меня Басма: от живота, волной, позвоночник прямой, взгляд вниз, но не сломленный — смиренный. Покорный. Это разные вещи.
Самир стоял посреди большого зала, спиной к окну. За окном было море — синее, дневное, сияющее. Он смотрел на меня.
Я остановилась на расстоянии нескольких шагов. Плавно повернулась вокруг своей оси — медленно, давая ему видеть каждый изгиб, каждую линию. Почувствовала его взгляд на спине, на ягодицах, на талии — конкретный, осязаемый, как прикосновение.
Потом снова повернулась к нему лицом.
Он молчал долго. Я стояла и ждала — терпеливо, без тревоги. Умение ждать тоже было частью того, чему меня научили. Ожидание — не пустота. Ожидание — это пространство, в котором существует его воля.
— Восточный волшебник сдержал слово, — сказал он наконец. Тихо. Низко.
Его слова сбылись. Я знала это — не потому что видела себя в зеркале, а потому что чувствовала это в каждом шаге, в каждом вздохе, в каждом моменте, когда кто-то смотрел на меня. Не сквозь меня. На меня.
Он подошёл. Провёл ладонью по моей щеке — сверху вниз, по новым скулам, по шее, по ключице. Я закрыла глаза.
— Ты похудела в два раза, — сказал он. — И стала в десять раз спокойней.
— Да, мой Господин, — прошептала я.
Это было правдой. Та девочка, которая металась, переживала, накручивала, ела от тревоги, смотрела в телефон в три часа ночи, придумывала
ЖИЗНЬ В ХУТОРЕ