Новая жизнь у Моргана была жёстче. Никакой «игры». Полный Lifestyle TPE. Мой дом — металлический станок в пристройке, фиксирующий меня на четвереньках. Шея и бёдра зажаты. Мир сузился до размеров этого станка. Кормили кашей из миски на уровне лица — с препаратами, от которых вымя стало ещё тяжелее, а кожа чувствительнее. Трижды в день — автоматический доильный аппарат с холодными силиконовыми присосками. Ритмичное посасывание погружало в глубокий транс. Каждый чавкающий звук присосок, каждая тянущая волна молока вызывали окситоциновый прилив блаженства. Я жила от дойки до дойки.
Морган использовал меня как живую мебель. Когда приходили партнёры, он ставил документы на мою спину или использовал как пепельницу, даже не глядя. Я слушала их разговоры о сделках — слова не имели смысла. Только команды. Иногда гости подходили, грубо мяли вымя, обсуждали жирность молока. Я мычала низко, гортанно. Внутри царил покой. Обо мне заботились как о дорогом племенном животном: мыли из шланга, расчёсывали, следили за здоровьем. Никакого выбора. Никакой вины. Только функция. И это приносило глубочайшее облегчение — я больше ни за что не отвечала.
Это вакуум. Старые правила исчезли. Новые ещё не установлены. Я в «междумирье» — чистый лист. Максимально внушаемая. Каждое его слово, каждый жест запечатлевается в мозгу, как у новорождённого. Лактация — единственная нить. Когда он сам берёт на себя сцеживание, когда холод присосок касается горячего вымени, я чувствую: я жива. Я полезна. Физиологическая зависимость заменяет всё эмоциональное. И это... оргазм души.
Утром шестого дня Морган вывел меня в главный зал на особенно интенсивное доение. Я стояла в раме, вымя налитое до боли. Аппарат работал медленно, выжимая каждую каплю, когда дверь открылась.
Вошёл Джулиан.
Колокольчик звякнул. Молоко брызнуло сильнее. Морган спокойно вытер руки и кивнул:
— Принял в отличном состоянии. Молоко стабильное, послушание на высоте. Можешь забирать.
Джулиан подошёл ближе. Я смотрела на него сквозь шоры широко раскрытыми глазами. Он улыбнулся той самой тёплой улыбкой.
— Всё это время ты была здесь, Клевер. Просто в другом крыле фермы. Я наблюдал за тобой каждый день.
Слёзы мгновенно навернулись. Не от обиды. От глубокого, животного облегчения. Он не отдал меня. Он устроил мне настоящую психологическую перезагрузку, чтобы я прожила опыт до самого дна. И я прожила. До последней капли молока, до последнего звука колокольчика, до полного растворения в роли. Я была счастливой. Новый хозяин отстегнул мой ошейник с номером «47» и передал поводок обратно Джулиану. Тот сразу надел старый — с надписью «КЛЕВЕР — собственность Джулиана». Щелчок замка прозвучал как возвращение домой.
Последнее доение в этот день Джулиан провёл уже не как фермер, а как мой любимый человек. Маска осталась, но шоры он слегка приподнял, чтобы я могла видеть его глаза. Он доил меня медленно, нежно, почти ласково, собирая молоко в маленькую чашку. Когда вымя опустело, он снял с меня всю сбрую, кроме ошейника и колокольчика. Хвост вынул осторожно. Потом завернул меня в мягкий плед и вынес на солнышко, на зелёную лужайку за домом.
Мы лежали на траве. Я — обнажённая, с лёгким следом клейма на правой ягодице, всё ещё слегка розовым. Он — рядом, обнимая меня сзади, ладонь тёплой тяжестью лежала на моём животе.
— Как ты себя чувствуешь, милая? — тихо спросил он, целуя меня в затылок.
Я долго молчала, собирая слова после долгого периода мычания.
—. ..Странно. Я действительно поверила, что меня продали. И... мне было хорошо. Страшно, но хорошо. Я чувствовала себя... настоящей. Ценной. Как будто я наконец-то полностью сдалась. А теперь... я снова Клэр. И немного скучаю по тому состоянию. По той
Внутри тебя горит свеча