Мне разрешили быть большой — один раз, на девять месяцев, пока это было нужно другому. А потом разрешение отозвали. Потом вставала, шла на кухню, ела что-нибудь стоя над раковиной и думала: завтра начну диету. Завтра. Обязательно.
Но ещё было молоко.
Грудь после родов выросла ещё на два размера — стала тяжёлой, горячей, живой каким-то своим отдельным ритмом. Первый раз, когда Эмили приложилась и начала сосать, по всему телу прошло что-то похожее на выдох — долгий, медленный, как после задержанного дыхания, которое длилось годами. Я не ожидала этого. Никто не предупреждает.
Через несколько минут — прилив. Тепло поднималось изнутри, растекалось от груди к рёбрам, к животу, расслабляло что-то, что я, оказывается, держала в напряжении постоянно, просто не замечала. Трепет — не похожий ни на что другое — поднимался из глубины живота и тихо гас. Время останавливалось. Не было совещаний, не было весов в ванной, не было страха сломать. Было только это: мы двое, тепло, тихое дыхание, молоко.
Лактация — это покой. Я не сразу нашла для этого слово. Но оно точное: не кайф, не удовольствие в обычном смысле, а именно покой. Как будто тело наконец переставало быть проблемой и становилось просто телом. Большим, тёплым, нужным. Правильным.
Я кормила до пяти лет. Потом ещё два года сцеживалась — уже просто потому что не могла отпустить эту тишину.
Молокоотсос. Ритмичное пульсирование, прохладный пластик воронки против разгорячённой кожи. Приятный контраст — холод снаружи, жар внутри. Тянущее ощущение в глубине, когда молоко начинает двигаться — медленно, потом быстрее, потом тонкой тёплой струйкой в прозрачную бутылку. Я смотрела, как она наполняется, и чувствовала не стыд, не тревогу, не усталость — а тихую, почти животную гордость: это тело умеет. Это тело знает.
Иногда приходил оргазм — мягкий, поднимавшийся снизу, синхронно с ритмом помпы, как прибой. Я сжимала зубы, чтобы не было слышно за стенкой. Дрожала. Выдыхала. Оставалась сидеть несколько минут — просто так, в тишине, с бутылкой молока на коленях. Это был единственный момент за весь день, когда я принадлежала только себе.
— Странно — это как? — ответила я. — Когда я в два часа ночи стою на кухне и ем холодную кашу, потому что Эмили опять кричала три часа подряд и я сорвалась — накричала в ответ, а потом обнимала её, трясясь от стыда, и шептала «прости, прости, мамочка не хотела». Вот это нормально?
Кася помолчала.
— Ты права. Это несправедливое сравнение.
— Это лучшее, что у меня есть, — сказала я. — Одна из тех крошечных радостей, без которых жизнь была бы совсем пуста. Не трогай.
На работе я была железной Клэр. Старший менеджер, перфекционист, человек, который не плачет на совещаниях. По дороге домой я иногда сидела в машине на парковке по двадцать минут, просто чтобы выдохнуть. Не потому что не любила Эмили — боже, как я её любила, так, что иногда физически болело в груди. Просто я не знала, как быть двумя людьми сразу: той, что держит всё, и той, которой нужно, чтобы кто-то подержал её.
Иногда поздно вечером, когда Эмили уже спала и квартира наконец замолкала, я садилась на пол в ванной и просто дышала. Не плакала. Не думала. Просто дышала и слушала, как где-то глубоко внутри — под слоями усталости, вины и ответственности — тихо пульсирует что-то живое. Что-то, что всё ещё хочет. Не знаю чего. Просто — хочет.
3.
БДСМ вошёл в мою жизнь случайно — через форум, через статью, через любопытство в
Мой первый опыт свинга!