капли её сущности. Отростки внутри пульсировали, выжимая оргазм за оргазмом, пока волны не слились в сплошной поток. Алла пыталась ухватиться за мысль — за образ себя в зеркале, дерзкой ведущей с острым языком. Но разум таял, как масло под блеском материала. "Это... конец?" — мелькнуло в голове, но слово утонуло в новом всплеске.
Мышцы, ещё миг назад дрожавшие в судорогах, теперь размягчались, вливаясь в чёрный блеск. Грудь, сдавленная кольцами латекса, потеряла форму, становясь частью тугой оболочки. Бёдра, разлучённые отростками, растворились в мерцающей поверхности. Она ощущала, как кожа сливается с материалом — гладко, неотвратимо. Жар внутри разливался, питая костюм, делая его живым.
В гримерке повисла тишина, прерываемая лишь лёгким чмоканьем латекса, сосущего остатки. Алла видела — или думала, что видит — своё отражение: пустые прорези для глаз, где раньше горел зелёный огонь. Волосы, прямые и рыжие, исчезли, впитавшись в красно-чёрный узор. Тело, атлетичное и упругое, теперь лишь воспоминание в контурах костюма.
Финальный оргазм накрыл, стирая границу между ней и ним. Отростки внутри взорвались ритмом, толкая её за пределы. Она выгнулась — нет, костюм выгнулся сам, — и волна блаженства смела всё. Разум вспыхнул белым, потом потух. Только покой. Вечный, манящий покой.
Латекс расслабился, выпуская воздух с тихим шипением. Тело Аллы ушло полностью, оставив оболочку пустой, но полной. Материал задрожал, переваривая форму — её формы, навек запечатлённые в блеске. Масло, растертое ранее по коже, теперь блестело на поверхности, подчёркивая изгибы, что были её гордостью.
Гримерка затихла. Зеркала отражали костюм, висящий на крюке, словно готовый к эфиру. Он дышал — медленно, жадно. Прошлое Аллы, её шоу, аплодисменты, страх потери контроля — всё стало призраком в эфире. Ложь о независимости разбилась о правду вечного блаженства.
Костюм замерцал слабее, но пульс внутри нарастал. Он ждал. Новая жертва — кто-то дерзкий, как она, с жаждой внимания. Латекс шевельнулся, отростки внутри сжались в предвкушении. Полумрак гримерки скрывал голод, но не блеск.
Алла, или то, что от неё осталось, растворилась в покое. Нет больше страхов, нет адреналина камер. Только единение с материалом, вечное, безмятежное. Костюм принял её форму идеально — грудь, бёдра, шея, всё на месте, но пусто внутри.
Время тянулось, предрассветный час сгущал тени. Латекс висел неподвижно, но внутри бурлила жизнь. Он помнил вкус её стонов, судорог, таяния. Готов к повтору. К новой оболочке, полной огня.
Отражения в зеркалах множили костюм, делая его стражем. Масло капнуло на пол — последняя слеза блаженства. Тишина гримерки стала абсолютной. Костюм ждал эфира, маня блеском.
Потеря себя завершилась. Блаженство сменилось пустотой — его пустотой. Алла ушла, став частью цикла. Вечный покой обнял её, как латекс.
Костюм замерцал в полумраке, маня следующую. Вечный страж полночь.
И так бывает