Вопрос вышел тихо. Немного стыдно было его задавать — слишком голо, слишком беззащитно. Но она не усмехнулась.
— Да. Человек — это не набор органов. Это то, как он думает, что помнит, кого любит. Это не меняется от новых гормонов.
— А где граница? — я не планировала этого вопроса. — Между человеком и... остальным?
— Очень старый вопрос, — сказала она. — И у нас нет ответа. Ни у философов, ни у нас. Но я думаю: граница — в способности его задавать. Животное не спрашивает, где кончается животное.
Я ушла от неё с чем-то, что не было покоем. Но было похоже на него — как передышка между двумя волнами.
По ночам было хуже.
Днём — движение, задачи, голоса. Это держало. Ночью оставалась только я — и то новое внутри, которое не спало.
Глава 4. Первые изменения
Тело жило своей жизнью. Жаркой, непривычной. Кожа стала такой, что я боялась собственных прикосновений — не от боли, а от того, что каждое отзывалось слишком громко, слишком долго, с каким-то тягучим послевкусием. Тепло скапливалось в бёдрах без причины. Пульсировало. Требовало — чего-то, чему я не давала имени, потому что давать имя было страшно.
Это я? Или что-то, что вселили в меня?
Ответ, который я не хотела произносить вслух: а есть ли разница?
Я думала о детях. Держала их образы как что-то ценное — разворачивала осторожно, берегла. Машенька с карандашами. Лёша горячим клубком у бока. Эти картинки были моими — настоящими, человеческими. Они не менялись.
"Я — это они, " — говорила я себе. — "Пока я их помню — я есть."
Но ночью тело говорило своё.
По воскресеньям я видела детей. Машенька вешалась на шею, горячая, пахнущая своим — я вдыхала этот запах и держала, держала. Лёша молча прижимался в бок. Мы сидели втроём, и в эти часы я точно знала, кто я.
— Мама, а ты не заболеешь? — спросил Лёша.
— Нет, зайчик.
— Точно?
— Со мной хорошие врачи.
— Они добрые?
Я вспомнила десять пар глаз над кушеткой. Холод иглы. Голос без интонации: "Ещё раз."
— Они профессиональные, — сказала я.
Внутри шептал голос: «Корова не бросает телят». Но я же ещё не корова... пока.
После каждого воскресенья я несколько часов не могла ни есть, ни говорить. Просто сидела. Потом поднималась. Шла на следующую процедуру.
Однажды вечером я снова пришла к Елене. Уже без повода. Просто потому что у неё в кабинете было тише, чем в моей голове.
— Садитесь, — сказала она, даже не спросив, что случилось.
Я села. Молчала немного.
— Другие женщины, которые были до меня. Они справились?
— Те, кого я видела — да.
— Как?
— По-разному. Каждая нашла что-то своё, за что держаться.
— А вы не боитесь? — спросила я. — Делать то, что вы делаете. Менять людей.
Она подумала.
— Боюсь. Поэтому смотрю на них внимательно. На вас — в том числе.
Это был неожиданный ответ. Я не знала, что с ним делать.
— Я иногда думаю, — сказала я медленно, — что теряю себя. Не всю. Но какую-то часть. Ту, которая была до всего этого.
— Вы её не теряете. Вы узнаёте новую.
— Она мне нравится меньше.
— Пока, — сказала Елена. — Пока нравится меньше. Незнакомое всегда пугает.
Я вышла в коридор. Пахло дезинфектором и откуда-то издалека — кофе. Лампы гудели. За окном давно стемнело.
Я шла к своей комнате и думала: незнакомое. Да. Именно.
Я была кем-то незнакомым — для себя. Тело, которое чувствовало слишком много. Запахи, которые говорили слишком много. Желания, у которых
на вечеринке