Тимур. Или Артем. Или Матвей. Трое молодых мужчин, которые увидят то, что всегда принадлежало только ему. Увидят ее острые ключицы, ее маленькую грудь с бледно-розовыми сосками, ее плоский живот и...
Он заерзал в кресле. Брюки стали вдруг тесными. Ревность — жгучая, первобытная — боролась в нем с незнакомым, почти наркотическим возбуждением от мысли, что кто-то другой будет смотреть на его жену и желать ее. А она — она будет знать, что на нее смотрят. И, возможно, ей это понравится.
— Дима, — голос Лены из-за шторки звучал приглушенно, — а как думаешь, если я надену такое под сарафан... это будет видно?
— Сарафан непрозрачный, — хрипло ответил он. — Но если ветер подует...
— Ой, — она хихикнула. — Тогда Тимур и его друзья увидят. Ну и пусть. Я же на отдыхе.
Она вышла. Черное кружево на бледной коже смотрелось контрастно, почти вульгарно — и одновременно невероятно эротично. Трусики были такими крошечными, что оставляли открытыми ягодицы почти полностью. Бюстгальтер скорее обозначал грудь, чем скрывал ее. Лена стояла, чуть ссутулившись по привычке, но в глазах горел странный огонь.
— Ну? — она повернулась боком, и Дмитрий увидел тонкую полоску кружева, исчезающую между ягодиц. — Берем?
— Берем, — голос его сел.
Она улыбнулась — не ему, а своему отражению — и снова скрылась за шторкой.
Потом были еще комплекты. Красный. Белый, полупрозрачный. Бордовый, с атласными лентами. Лена выбирала их с азартом коллекционера, и каждый новый выбор был смелее предыдущего. Она уже не спрашивала его мнения — она просто констатировала.
— Это под бирюзовый купальник. Это — на вечер. А это... — она взяла в руки микроскопическое бикини, состоящее из трех крошечных треугольников на тонких завязках, — это для пляжа. Как думаешь, не слишком?
Дмитрий посмотрел на купальник. Треугольник для груди был размером с его ладонь, если не меньше. Второй треугольник — для лобка — и того меньше. Тонкие веревочки обещали оставить на коже лишь бледные полоски незагара.
«Она будет в этом перед тремя чужими мужчинами, — пронеслось в голове. — Ее соски будут едва прикрыты тканью, которая намокнет и станет прозрачной в воде. Ее лобок будет виден, если она просто сядет по-другому. И она будет знать это. И они будут знать. И я буду знать, что они знают».
Он почувствовал, как краска заливает лицо, но одновременно с этим — острое, почти болезненное желание. Он хотел этого. Хотел, чтобы она надела этот купальник. Хотел представить, как Тимур или кто-то из его друзей бросит взгляд на мокрую ткань, облепившую ее грудь. Как их глаза скользнут ниже, к гладкой коже, где под тонкой материей угадывается то, что всегда было его территорией.
— Не слишком, — выдавил он. — Бери.
Лена кивнула и положила купальник в корзину, уже полную откровенных нарядов.
Дальше был салон красоты. Дмитрий сидел в кресле для ожидающих, листая глянцевый журнал и не видя ни слова. Лена делала маникюр — ярко-алый, «цвет страсти», как сказала мастер. Потом педикюр — такой же алый на аккуратных пальчиках ног. Потом парикмахерская.
— Сделайте мне что-нибудь... другое, — услышал он ее голос. — Более легкое. Чтобы волосы развевались на ветру.
Мастер предложила удлиненное каре с мягкими волнами. Лена согласилась. И через час из кресла встала другая женщина. Стрижка молодила ее лет на десять, открывала шею и ключицы, делала черты лица более острыми и выразительными.
— Ну как? — она подошла к Дмитрию, встряхнув волосами. — Тимур, наверное, удивится. Он меня совсем другой запомнит по фотографиям.
По фотографиям. Значит, они уже обменивались фотографиями? Дмитрий почувствовал укол тревоги.
сочно хлюпающее влагалище жены