губы матери, и на этот раз это было иначе. Не по приказу — по чему-то другому. Потому что только так они могли остаться вместе. Потому что только через это унижение они могли сказать друг другу то, что нельзя было высказать словами.
Вернер вошёл в Татьяну — одним резким движением, до упора. Татьяна вскрикнула в губы Вари, и стон поглотился поцелуем. Вернер начал двигаться — быстро, жёстко, и с каждым толчком Татьяну бросало вперёд, на дочь, так что их губы размыкались и снова сталкивались, и дыхание смешивалось — горячее, влажное, с привкусом слёз.
— Ja, — рычал Вернер. — Ja, ja, ja...
Он схватил Татьяну за бёдра, впиваясь пальцами в белую плоть, и двигался всё быстрее, и Варя видела, как лицо матери искажается — не от боли, от чего-то другого, что было ещё страшнее. Глаза Татьяны закатились, рот приоткрылся, и она застонала — низко, гортанно, и звук этот был наполнен не только страданием.
— Мама? — прошептала Варя.
— Не смотри, — выдохнула Татьяна. — Не смотри на меня...
Но Варя смотрела. Она видела, как мать приближается к краю — как её дыхание сбивается, как бёдра начинают двигаться навстречу Вернеру, как пальцы скребут по половицам. И она поняла — с ужасом, от которого похолодело внутри, — что мать сейчас кончит. Кончит от насильника, на глазах у дочери, и ничего не сможет с этим сделать.
Тело её выгнулось дугой, голова запрокинулась, и стон — долгий, протяжный, похожий на вой, — вырвался из горла. Варя видела, как мышцы на спине матери вздрагивают, как ягодицы сжимаются вокруг члена Вернера, как по бёдрам стекает влага — смесь его спермы и её собственных соков. Это длилось несколько секунд — целую вечность, — а потом Татьяна рухнула на пол, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и плечи её затряслись от беззвучных рыданий.
Вернер вышел из неё, перевёл взгляд на Варю.
— Теперь ты, — сказал он.
Варя не стала ждать. Она сама встала на четвереньки рядом с матерью, и их плечи соприкоснулись — влажные, липкие, чужие. Татьяна повернула голову, посмотрела на дочь сквозь спутанные волосы, и в этом взгляде было столько стыда, что Варя отвела глаза.
Вернер вошёл в неё — на этот раз легче, потому что она всё ещё была мокрой и растянутой, — и задвигался сразу быстро, без подготовки, словно торопился достичь разрядки. Его рука скользнула вниз, нащупала клитор Вари, и она вскрикнула — от неожиданности, от того, что прикосновение было точным, выверенным, словно он знал её тело лучше, чем она сама.
— Komm, — шептал он ей в затылок. — Komm schon. Кончай. Я знаю, ты хочешь. Твоё тело хочет.
И — боже, Господи, какое унижение — тело действительно хотело. Варя чувствовала, как внутри нарастает давление — сладкое, мучительное, неотвратимое, — и она ненавидела себя за это, ненавидела так сильно, что из глаз брызнули слёзы. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но пальцы Вернера двигались беспощадно, и член его вбивался в неё, и она чувствовала, как мать смотрит на неё — смотрит и понимает, что сейчас произойдёт.
— Варенька... — прошептала Татьяна.
И Варя кончила.
Она рухнула на пол рядом с матерью, дрожа всем телом, и ощущение оргазма смешалось с ощущением падения — как будто она летела в пропасть и не могла остановиться. Горло сжалось, и она зарыдала — громко, в голос, впервые за всё это время выплакивая то, что копилось с того дня, как
Тени августа (Части 11 - 12)