светлые волосы разметались по доскам, спутанные, влажные от пота и слёз. Она была всё ещё голая — Вернер не дал ей одеться, когда вышвырнул из спальни ночью.
Татьяна не пошевелилась. Только веки дрогнули — она узнала голос дочери.
— Вставай, — повторила Варя, наклонилась и взяла мать за плечо. Кожа Татьяны была холодной и липкой. — Он зовёт тебя. Обеих.
Татьяна медленно повернула голову. Её глаза — когда-то весёлые, задорные, голубые, как летнее небо — теперь были тусклыми, мёртвыми, с красными прожилками лопнувших сосудов.
— Зачем? — прошептала она. — Что ещё он хочет?
Варя не ответила. Просто протянула руку, помогая матери подняться. Татьяна встала на колени, потом на ноги — её качнуло, и Варя подхватила её, прижала к себе. На миг они замерли, обнявшись — две обнажённые женщины, мать и дочь, в комнате, пропахшей чужим потом и страхом.
— Надень платье, — сказала Варя, отстраняясь. Она подошла к стулу, где висело домашнее платье Татьяны — ситцевое, в мелкий цветочек, которое мать носила по вечерам. Протянула ей. — Надень. И пойдём.
Татьяна взяла платье, но руки не слушались — ткань выскользнула, упала на пол. Она нагнулась, подняла, прижала к груди, словно ища защиты, и посмотрела на Варю с мольбой.
— Варенька... — голос сорвался. — Не надо. Я не могу. Я не выдержу.
— Выдержишь, — сказала Варя и сама удивилась, как ровно прозвучал её голос. — Ты всё выдержишь. Я выдержу. Мы выживем. А потом я их убью. Обоих. Сегодня.
Татьяна зажмурилась, и по щекам потекли слёзы — быстрые, горячие, солёные. Она натянула платье через голову, завязала пояс дрожащими пальцами, пригладила волосы — и стала похожа на себя прежнюю, только глаза выдавали: внутри неё что-то сломалось навсегда.
— Идём, — сказала Варя и взяла мать за руку.
Они вышли в горницу вместе.
Вернер сидел на том же месте, крутил в пальцах пустую кружку. Краузе встал, когда женщины вошли, и плотоядно улыбнулся, оглядывая их обеих — мать в мятом платье, дочь всё ещё нагую, с кровоточащей ладонью и припухшим запястьем.<р>— Schn, — сказал он, глядя на Варю. — Очень красиво. Капитан, ты умеешь выбирать.
Вернер поставил кружку на стол и поднялся. Подошёл к Варе, встал за её спиной, провёл ладонью по её плечу, по лопатке, по пояснице — медленно, собственнически, словно проверял товар.
— Разве я не говорил? — спросил он по-немецки, глядя на Краузе. — Sie ist perfekt. Молодая, упругая, и она ненавидит меня. Это придаёт вкус.
Краузе рассмеялся — хрипло, гортанно, и в этом смехе не было ничего человеческого.
— Also, Werner. Покажи мне, как ты её трахаешь. Я хочу видеть.
Вернер взял Варю за здоровую руку, подвёл к столу. Стол был деревянный, грубый, покрытый скаертью с вышитыми петухами — Татьяна вышивала её долгими зимними вечерами, когда муж был ещё дома. Теперь на этой скатерти стояли грязные тарелки и недопитый чай.
— Ложись, — сказал Вернер коротко. — На спину. Ноги к краю.
Варя не двинулась. Стояла, глядя на стол, и внутри неё боролись два желания — броситься на него, вцепиться зубами в горло, или упасть на колени и просить пощады. Она не сделала ни того, ни другого. Просто легла.
Доски стола были твёрдыми, холодными, пахли хлебом и кислым чаем. Она запрокинула голову, увидела над собой потолок — тёмные балки, паутину в углу, муху, ползущую по известке. Муха жужжала, и этот звук заглушал всё остальное.
Вернер стал между её раздвинутых ног. Он не торопился — расстегнул ширинку медленно, глядя
неделя на двоих