заборе, каждую скрипучую доску на мостках через ручей.
Немцы попадались навстречу — группами по двое, по трое, с автоматами на плечах, с ленивыми взглядами, которые скользили по ней и задерживались на секунду дольше, чем нужно. Варя научилась смотреть сквозь них — не видеть, не замечать, быть пустым местом. Она опускала голову, сжимала сумку, ускоряла шаг. Дом был уже близко — вон тот поворот, а там через огороды, напрямик, минут пять.
Они вышли из-за угла сарая — трое. Здоровые, широкоплечие, в мышино-серых мундирах. Один рыжий, с веснушками на толстом лице, другой чернявый, с низким лбом, третий — светлый, почти белобрысый, с пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме голода. Они стояли поперек дороги, перегородив проход, и курили. Когда Варя попыталась обойти их по краю, рыжий шагнул в сторону, преграждая путь.
— Эй, малая, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Куда бежишь?
Варя молча сделала шаг в другую сторону. Чернявый перекрыл и этот путь. Третий, белобрысый, уже стоял сзади — она почувствовала его дыхание на затылке, кислое, с привкусом табака и чего-то еще.
— Отойдите, — сказала она. Голос прозвучал ровно, даже холодно, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Мне домой надо.
Чернявый засмеялся — низко, гортанно. Сказал что-то по-немецки, чего Варя не поняла, но слово «русская шлюха» разобрала отчетливо. Рыжий ответил, и все трое заржали. Варя рванула в сторону — туда, где между заборами был узкий проход, — но белобрысый схватил ее за локоть. Пальцы впились в руку выше локтя, сжали до хруста.
Он шагнул к ней, схватил за другую руку. Третий подошел сзади и зажал рот ладонью — грубой, пахнущей железом и потом. Варя попробовала укусить — зубы скользнули по коже, не прокусив, и рыжий засмеялся:
— Кусается. Хорошая сука.
Ее потащили. Ноги волочились по пыли, подошвы скребли по земле, оставляя борозды. Она брыкалась, пиналась, пыталась ударить — но что она могла против троих здоровых мужиков? Ее несли, как куклу — без усилия, без напряжения, даже не запыхавшись. Рыжий что-то говорил по-немецки, чернявый отвечал, и оба смеялись. Варя слышала их голоса сквозь шум крови в ушах, сквозь собственное прерывистое дыхание, сквозь всхлипы, которые рвались из горла, но застревали под ладонью белобрысого.
Сарай. Старый, покосившийся, с проваленной крышей и темным зевом распахнутой двери. Она узнала его — когда-то здесь хранили сено, но сено кончилось еще в прошлом году, и теперь внутри было пусто, только пыль и паутина. Ее втолкнули внутрь, и она упала на колени, ободрав ладони о шершавый пол. Пыль взметнулась облаком, забила нос, горло. Варя закашлялась, пытаясь вдохнуть, и в этот момент чьи-то руки схватили ее за ворот рубашки.
Треск ткани. Пуговицы брызнули в стороны, покатились по доскам. Рубашка разошлась до пояса, открывая грудь в простом хлопковом лифчике. Варя закричала — тонко, отчаянно, — но рот снова зажали, вдавив лицом в пол. Она чувствовала пыль на губах, вкус гнилого дерева и собственных слез. Кто-то держал ее руки, заломленные за голову, кто-то рвал брюки — слышно было, как трещит грубая ткань, как лопаются швы.
— Halt sie fest! — голос рыжего, хриплый, возбужденный. — Beine auseinander!
Чьи-то руки раздвинули ей ноги. Варя дернулась, попыталась свести их обратно, но ее держали крепко — коленом прижали бедро, пальцы впились в щиколотку, задирая ногу вверх. Она почувствовала, как воздух коснулся голой кожи — брюки
Тени августа (Части 11 - 12)