и пыталась понять, с какого момента всё пошло не так.
Нет, не так. С какого момента она перестала понимать, где верх и где низ, где враг и где... кто?
Вернер.
Она мысленно произнесла это имя — и внутри что-то сжалось, скрутилось в тугой узел, как жгут на кровоточащей ране. Капитан Вернер. Немец. Оккупант. Человек, который вошел в их дом, занял материнскую спальню, лапал её за столом и заставил мать...
Варя зажмурилась. Не думать. Не сейчас.
Но мысли лезли, как мухи на мёд — липкие, назойливые, не отогнать. Вчерашний вечер вставал перед глазами, стоило только опустить веки. Трое солдат у колодца. Их руки на её плечах, на талии, на груди. Их смех — гогот, на самом деле, пьяный и мерзкий. И потом — Вернер. Его фигура в дверном проеме, его голос, резкий и холодный, как удар хлыста: «Hnde weg!» И солдаты отступили. Отпустили. Исчезли, как крысы, заслышавшие шаги хозяина.
А потом он нес её на руках.
Варя помнила это слишком отчетливо. Запах его одеколона и табака, смешанный с запахом кожи портупеи. Твердые мышцы под кителем. Его дыхание — ровное, спокойное, будто он не человека тащил, а мешок с мукой. И голос: «Никто тебя не тронет». Произнес с таким странным, почти нежным акцентом — «никто тебя не тронэт» — что у неё внутри что-то дрогнуло.
Она тогда подумала: «Он меня спас». И следом, сразу, ещё до того, как эта мысль успела оформиться во что-то большее: «Блин блинский, как же так».
Варя села на кровати. Одеяло сползло, и она увидела на спинке стула его китель. Вернер оставил его вчера, когда уложил её — нет, когда отнес в комнату и бросил на кровать, как трофей, как вещь, которую он спас и теперь имеет право...
Она встала, стараясь не шуметь. Половица под босой ногой предательски скрипнула, и Варя замерла, прислушиваясь. Из материнской спальни не доносилось ни звука — только мерное дыхание. Мать спала. И Вернер, наверное, спал тоже. Рядом с ней. В их доме. В их постели.
Она натянула отцовскую рубашку — перешитую, с подвернутыми рукавами, всё ещё хранящую слабый запах дома, который был до войны. Брюки. Старые кирзачи, которые она не стала зашнуровывать, просто сунула ноги в холодную кожу. И выскользнула в горницу.
Здесь было тихо и пусто. На столе стояла початая бутыль самогона — мать вчера пила, вспомнила Варя с внезапной, режущей горечью. Перед тем как пойти к нему. Перед тем как лечь с ним. Перед тем как...
Она отвела взгляд. Прошла к двери, потянула щеколду. Та поддалась с тихим скрежетом — слишком громким в утренней тишине, — и Варя вышла на крыльцо.
Двор встретил её серым, пасмурным светом. Августовское утро висело над селом, как мокрая простыня — тяжелое, душное, с запахом пыли и приближающегося дождя. У колодца уже толклись немецкие солдаты — она узнала двоих, тех самых, что вчера... Варя отвернулась, чувствуя, как горло перехватывает спазм. Не сейчас. Не с ними.
Она пересекла двор, направляясь к плетню, за которым начинался участок Елены. Ей нужно было увидеть Колю. Почему-то именно сейчас, именно этим утром ей отчаянно требовалось поговорить с кем-то, кто не был врагом. Кто был своим.
Коля стоял у забора.
Варя заметила его не сразу — он сливался с серыми досками в своей перешитой, висящей мешком одежде. Но когда он повернулся на звук её шагов, она остановилась как вкопанная.
Его лицо было разбито. Левая скула заплыла сине-багровым кровоподтеком, который сползал вниз, к челюсти, желтея по краям. Верхняя губа рассечена — рана ещё свежая, запекшаяся черным, с капелькой сукровицы в уголке
Тени августа (Части 11 - 12)