но потом затих. Отпил самогона, вытер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на Варю — теперь уже не оценивающе, а с чем-то похожим на любопытство.
— Я запомню это предложение, kleine Varya. Маленькая Варя. — Он произнёс её имя на немецкий манер — с ударением на первый слог, с твёрдым «р». — Я обязательно им воспользуюсь. Aber... попозже. Когда время будет подходящий.
Варя опустила глаза. Ей казалось, что краснеть больше невозможно — физически, анатомически, по законам природы. Но она краснела. Краска заливала лицо, шею, даже ключицы под вышитым воротом платья, и Вернер это видел, и Татьяна это видела, и весь мир это видел. А Вернер улыбался. Той самой улыбкой — тонкой, как лезвие, и такой же острой.
— Зачем тебе это? — внезапно спросил он. — Зачем ты это говоришь?
Варя подняла глаза. Снова встретилась с ним взглядом. И в этот раз не отвела.
— Потому что вы спасли мне жизнь, — сказала она. — И потому что... я вижу, как вы относитесь к моей матери. И я думаю... я думаю, что могла бы... тоже...
Она не закончила. Не смогла. Слова кончились, осталось только это жуткое, липкое, невозможное «тоже», которое висело в воздухе как дым. Вернер кивнул — медленно, задумчиво. Потом перевёл взгляд на Татьяну, и в этом взгляде было торжество. Чистое, неприкрытое, хищное торжество.
— Frau Tatyana, — сказал он. — Твоя дочь... sehr hflich. Очень вежливая.
Татьяна ничего не ответила. Только свела брови — грозно, как делала, когда Варя в детстве разбила соседское окно. Только теперь это не было похоже на упрёк. Это было похоже на крик. Беззвучный крик о помощи, который никто не слышал.
Ужин кончился в молчании. Вернер пил самогон, курил, иногда ронял короткие фразы по-немецки — то ли комментировал еду, то ли разговаривал сам с собой. Татьяна собирала посуду — резко, со стуком, словно хотела что-то сломать. Варя сидела на лавке, не двигаясь, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под вишнёвым платьем. Она сделала это. Сказала. Теперь пути назад не было. И где-то глубоко внутри — там, где жил тот самый тёмный, запретный голос — она чувствовала не только страх. Но и облегчение. Потому что ждать было страшнее, чем сделать.
Вернер встал из-за стола. Потянулся — хрустнули суставы, затрещала ткань рубашки на широких плечах. Он обошёл стол, остановился за спиной у Вари, и она почувствовала его присутствие каждой клеткой — запах одеколона, тепло большого тела, тень, упавшую на скатерть. Он не прикоснулся к ней. Просто стоял — секунду, две, три. А потом наклонился и сказал тихо, так, чтобы слышала только она:
— Gute Nacht, kleine Varya. Хорошей ночи.
И ушёл в спальню.
Варя осталась сидеть. Её трясло. Мелкой, противной дрожью, которая началась где-то в животе и теперь растекалась по всему телу. Она обхватила себя руками — ладони были ледяными, пальцы не гнулись. Она смотрела на дверь спальни, за которой исчез Вернер, и понимала, что только что добровольно отдала ему то, что он мог взять силой. Только что превратила насилие в подарок. Только что сделала себя соучастницей — добровольной, желанной, краснеющей от смущения.
И эта мысль была страшнее всего.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — Татьяна стояла у печи, прижимая к груди пустой чугунок. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты понимаешь, что теперь он не отстанет? Что теперь он будет ждать? Что теперь каждый день, каждый вечер, каждый ужин он будет смотреть на тебя и думать: «Она сказала — всё, что угодно»?
Тени августа (Части 11 - 12)