в её волосы. Его бёдра подались вперёд, навстречу её рту.
— Сейчас? — она отстранилась на секунду, посмотрела на него снизу вверх, и её глаза блестели в свете лампы. — Уже разряжаешься, капитан?
— Noch nicht, — прорычал он. — Ещё нет.
— Тогда держись, — сказала она и снова взяла его в рот.
Теперь она не сдерживалась. Её движения стали быстрыми, глубокими, почти яростными. Она вбирала его так глубоко, как могла — до самого горла, чувствуя, как он упирается, как перехватывает дыхание, как слёзы выступают на глазах. Но она не останавливалась. Она работала — губами, языком, руками. Одна ладонь сжимала его ствол у основания, вторая скользнула ниже, к яичкам — тяжёлым, горячим, напряжённым.
Вернер застонал — громко, хрипло, запрокидывая голову. Его пальцы сжали её волосы так, что стало больно. Его бёдра двигались в такт её движениям — вперёд-назад, вперёд-назад. И Татьяна чувствовала — вот оно. Чувствовала, как он набухает ещё больше. Как пульс бьётся чаще. Как мышцы напрягаются до предела.
— Komm... — выдохнул он. — Я сейчас... Jetzt...
Она не отстранилась. Наоборот — втянула его ещё глубже, и в этот момент он кончил. Горячая, солёная жидкость ударила ей в горло — раз, другой, третий. Татьяна не отрывалась, глотая всё, что он давал, чувствуя, как его тело сотрясается от спазмов, как его пальцы рвут её волосы, как его стон переходит в рык.
И только когда он обмяк — обессиленный, опустошённый, тяжело дышащий — она отпустила его. Отстранилась. Вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на него снизу вверх.
— Один заряд, — сказала она. — Пороховница уже не полная.
Вернер смотрел на неё — тяжело дыша, с каплями пота на лбу. Его голубые глаза потемнели, и в них читалось что-то новое. Не сытость. Не голод. Что-то среднее — как будто он только что понял что-то важное. Что-то, чего не понимал раньше.
— Du... — начал он, но осёкся.
— Я, — сказала Татьяна. — И я ещё не закончила.
Она поднялась с колен — медленно, плавно, чувствуя, как ноют мышцы, как горит лицо, как тяжело дышится. Её кружевная сорочка прилипла к телу, прозрачная от пота. Она стянула её через голову и бросила на пол.
Теперь она стояла перед ним обнажённая. Высокая. Статная. С пышной грудью, которая вздымалась от тяжёлого дыхания. С родинкой на левом бедре. Со светлыми волосами, рассыпавшимися по плечам.
— Ты сказал — одного раза мало, — она шагнула к кровати. — Ты сказал — нужно больше. Я запомнила.
— Татьяна... — его голос был хриплым, слабым, она никогда не слышала его таким.
— Лежи, — сказала она, толкая его в грудь. — Я тебя разряжу.
И в этот момент за дверью скрипнула половица.
Вернер дёрнулся — инстинктивно, как солдат. Татьяна застыла. Оба повернули головы к двери — и увидели то, что нельзя было не увидеть. В щели между дверью и косяком что-то темнело. Что-то маленькое. Короткое.
Край стрижки.
Варя.
Вернер усмехнулся — медленно, лениво, с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.
— Siehst du? — сказал он тихо, обращаясь к Татьяне. — Видишь? Она уже здесь. Она уже хочет.
Татьяна почувствовала, как кровь отливает от лица. Её тело, только что горевшее жаром, превратилось в лёд. Она стояла обнажённая перед немецким офицером, за дверью стояла её дочь, и где-то глубоко внутри, под слоями страха и стыда и боли, билась одна мысль: «Она всё слышала. Она всё видела. Она никогда меня не простит».
Варя
Варя стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной бревенчатой стене, и не могла заставить себя уйти.
Тени августа (Части 11 - 12)