Рождество они провели у ее матери Патриции в Вестчестере - ежегодный ритуал, один и тот же стол, одни и те же блюда, одни и те же родственники. Все вещи расставлены по дому в тех же местах, которые они занимали с тех пор, как Дэниел стал членом семьи. Он всегда хорошо ладил с ее семьей: терпеливо относился к ее дяде, который часто повторялся, искренне любил ее младшую сестру, мог поговорить с Патрицией о садоводстве и местной политике с вниманием, хотя ему и не были интересны обе темы.
Он был любезен с ними и в это Рождество. Возможно, даже внимательнее к ним, чем обычно. Ближе к вечеру Патриция застала его одного на кухне, где он якобы помогал убирать, и сказала с прямотой женщины, которая никогда не видела причин подходить к делу с опаской: - Ты выглядишь очень хорошо, Дэниел. Ты кажешься... каким-то настоящим. Больше, чем обычно.
— Это был хороший год, - сказал он, протягивая ей тарелку для вытирания.
Она посмотрела на него тем особым оценивающим взглядом, который выработался у нее за шестьдесят восемь лет наблюдения за людьми, - взглядом, который помог ей пережить замужество, вдовство, взросление двух дочерей и все сложности, которые они влекли за собой, и которому она доверяла больше, чем большинству измерительных приборов. Она знала Дэниела семнадцать лет, достаточно часто сидела с ним за одним столом, чтобы понимать, на что направлено его внимание, и сегодня в нем было что-то, чего она не могла понять - забота, которая была слишком полной, как человек, который бережно относится к тому, что, по его мнению, является... завершением? Она не могла этого сказать. Она бы и не сказала этого. Это была едва ли не мысль, скорее ощущение на грани мысли, возникшее и исчезнувшее за мгновение. Из тех вещей, которые вы записываете и забываете, а вспоминаете только потом, когда все остальное сделает их более разборчивыми.
— Клэр повезло, - сказала она через мгновение, как будто придя к выводу, который значил больше, чем казалось на первый взгляд.
Дэниел не отрывал взгляда от раковины: - Это мне повезло, - любезно сказал он, и это не имело никакого отношения к настоящему времени.
Она смотрела на него чуть дольше, чем это было необходимо, затем вытерла тарелку и поставила ее в стопку, и больше ничего не сказала.
По дороге домой тем вечером Клэр тихо сидела на пассажирском сиденье, глядя на темноту Бронкса, проплывающую за окном. Он вел машину и ничего не говорил, позволяя тишине существовать, что было тем, что они всегда умели делать вместе - жить в тишине, не испытывая необходимости ее заполнять. Это было одной из черт, которые он с самого начала любил в ней.
— Моя мама обожает тебя, - сказала она в конце концов.
— Это чувство взаимно.
Снова молчание. Дольше, чем в первый раз. Шоссе перед ними развернулось, огни города начали сгущаться на горизонте, и он был почти уверен, что она погрузилась в тишину до конца поездки, когда она повернулась, посмотрела на него и сказала с осторожностью, которую он распознал как осторожность человека, приближающегося к чему-то, чем он является не уверен, что им стоит приближаться:
— Дэниел.
— Ммм.
— Ты... - Она замолчала. Начала снова. - У нас... у тебя все хорошо? Я имею в виду, у нас.
Вопрос попал в пространство машины и застрял там. Он почувствовал, как накатила боль - острая, специфическая, особая боль от прямого вопроса о том, с чем ты справлялся косвенно в течение
Десять писем. Часть II. Письмо шестое