и выражал это с особенной спецификой, которая всегда заставляла ее чувствовать себя уникальной. Она положила открытку на кухонный стол рядом с брелоком для компаса и только тогда заметила, что в квартире что-то изменилось, что-то, чего она сразу не смогла определить. Тишина, которая отличалась от тишины субботнего утра, когда все еще спят. Она отставила кружку.
Его пальто исчезло с крючка у двери.
Его кроссовки, которые лежали на коврике у двери с неизменностью чего-то, что было там всегда, исчезли.
Она прошла в спальню осторожной походкой человека, который еще не позволил себе понять то, что вот-вот поймет, и остановилась в дверях, впервые за это утро внимательно оглядывая комнату. Его половина кровати была застелена - как она теперь понимала, на ней не спали прошлой ночью, - не просто застелена, а нетронута, подушка не смята, пуховое одеяло разглажено так, как будто его не трогали со вчерашнего утра. Лампа все еще горела. Она оставила ее включенной накануне вечером, как делала всегда, ожидая его. И лампа горела всю ночь, освещая ту сторону кровати, куда никто так и не ложился. Прошлой ночью его здесь не было. Она легла спать одна и не знала об этом, и проспала всю ночь, предполагая, что он находится в квартире, а его там не было. Его не было со вчерашнего дня, когда она была на работе в пятницу, а потом сидела за освещенным свечами столом на Мерсер-стрит и с кем-то пила неспешно пила вино, - а он в это же время собирал вещи в квартире, куда она вернулась... и обнаружила все в том же виде, в каком и оставляла.
Она заглянула в шкаф с его стороны. Открытый, полупустой, но не так, как бывает у человека, который взял сумку на выходные. Его костюмы были на месте, но его повседневные вещи исчезли - рубашки, свитера, особый беспорядок, свидетельствующий о том, что жизнь скорее прожита, чем сохранена. Фотография отца, которая одиннадцать лет простояла на прикроватном столике с его стороны, тоже исчезла.
Она прошла в его кабинет.
Рисунки исчезли. Книги, которые когда-то принадлежали ему, - она видела их отсутствие на полках, как отсутствие зубов. Стол был пуст.
Она стояла в дверном проеме, смотрела в пустоту комнаты и в этой пустоте ощущала всю полноту того, что произошло - не только прошлой ночью, не только семнадцатого, но и за все это время, за месяцы, за планирование, за терпение и за три вещи, которые шли параллельно под поверхностью этого той жизнью, в которую она верила, что живет, - и вернулась на кухню, и встала у кухонного стола с брелоком-компасом в руке, а рядом с ним - пионы и открытка с четырьмя словами, и тут ее накрыла первая волна.
Это было острое физическое ощущение, настолько внезапное и всеобъемлющее, что ей пришлось опереться рукой о стойку, чтобы удержаться на ногах.
За какие-то три секунды частота ее сердцебиения удвоилась. Она почувствовала, как это произошло - почувствовала толчок, а затем удары, ее тело пришло в состояние тревоги, для которого у нее не было сознательных инструкций, автономный механизм паники включился без ее разрешения. Ее дыхание изменилось: стало быстрым, неглубоким, неправильным, не таким, как нужно, ее грудная клетка сжималась при каждом вдохе, как будто пространство для него сокращалось. Она осознавала, что это происходит, и была совершенно не в состоянии это остановить, и это само по себе было ужасно - ужас перед телом, делающим что-то, не советуясь с разумом, перед разумом, наблюдающим за происходящим с короткого и бесполезного расстояния.
Игра (посвящается НАДЮХЕ)