Шаги. Совсем близко. Кто-то шёл по вагону к тамбуру.
Дима выскользнул из её киски членом, рванул ширинку. Алёна натянула джинсы, дрожащими руками застегнула пуговицу.
Дверь тамбура открылась. На пороге стоял Лёха. Смотрел на них — на раскрасневшуюся Алёну, на тяжело дышащего Диму.
— А я курить, — сказал он. И усмехнулся. — Ладно, вы тут, я потом.
Дверь закрылась.
Они стояли, тяжело дыша. Алёна смотрела на свои трясущиеся руки.
— Он видел, — прошептала она.
— Да похуй, — ответил Дима. — Он свой.
— Что значит — свой?
Дима усмехнулся, достал сигарету, закурил.
— Значит, не сдаст. Мы с ним кореша.
Алёна смотрела на него. На молодое лицо, наглую улыбку. И понимала, что сейчас перешла ещё одну черту.
— Иди, — сказала она. — Я потом.
Он кивнул, вышел из тамбура.
Алёна осталась одна. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Между ног всё горело, ныло, текло. От него, от Димы, пахло молодостью, и этот запах смешивался с запахом табака и грязи.
Она простояла так минут пять. Потом привела себя в порядок и пошла в купе.
Когда проходила мимо полки Семёна, он открыл глаза. Посмотрел на неё в упор. Усмехнулся.
— Долго вы там, — сказал он тихо.
Она замерла.
— Не поняла.
— Всё ты поняла, — он повернулся на бок, спиной к ней. — Спи давай. Завтра трудный день.
Алёна легла на свою полку. Сердце колотилось, как бешеное. Денис спал — слышала ровное дыхание сверху. Коля храпел. А она лежала и смотрела в потолок.
Рядом, через проход, спал Дима. Молодой, наглый, пахнущий её телом.
А напротив — Семён. Она думала. что он всё видел и всё знал.
Поезд мчался на запад. Впереди было ещё пять дней дороги.
Глава 10. Знакомство с Семёном
Утро на станции Чита-вторая выдалось солнечным и ветреным. Поезд стоял двадцать минут — проводница кричала, чтоб далеко не уходили, а то уедете, ищи потом своих по всей Сибири. На перроне бабки торговали пирожками с картошкой и капустой, варёной картошкой в мундире, солёными огурцами из трёхлитровых банок.
Все повысыпали из вагона. Коля сразу пристроился к очереди за пивом — вон там, в ларьке, мужики уже набирали. Денис остался в вагоне — сказал, что голова болит, полежит. Олеся с Димкой и Лёхой пошли гулять по перрону, разминать ноги.
Алёна вышла подышать воздухом. Надела лёгкую кофту поверх футболки, потому что ветер был прохладный. Волосы растрепались, она поправила их рукой, огляделась.
— Алёна, пирожок будете? — раздалось сбоку.
Семён стоял у лотка с пирожками, держал в руках два — румяных, аппетитных, с хрустящей корочкой. Смотрел на неё с лёгкой улыбкой.
— С капустой и с картошкой. Какие любите?
— Я... спасибо, — растерялась она. — С картошкой, наверное.
Он протянул пирожок. Их пальцы встретились — на секунду дольше, чем нужно.
— Присядем? — кивнул он на лавочку у вокзала.
Она не знала, что ответить. Но ноги сами пошли за ним.
Сели. Алёна откусила пирожок — горячий, вкусный, с детства забытым вкусом настоящей еды. Семён смотрел на неё.
— Вы деревенская же, — сказал он. — Я сразу понял.
— Почему?
— По глазам. У местных глаза другие. Уставшие, прибитые. А у вас — живые.
Она смутилась, отвернулась.
— Я из Владивостока. Точнее, из пригорода.
— Всё равно не провинция, — он откусил свой пирожок. — Я москвич. Объездил полстраны. Научился людей чувствовать.
Она молчала. Жевала пирожок и чувствовала, как его взгляд скользит по её лицу, по шее, задерживается там, где кофта расходится на груди.
— Вы замужем, — сказал он. Не спросил — констатировал.
Неверная. Исповедь жены дальнобойщика