от холода. На засохшую слизь на бёдрах. На следы укусов на плечах.
— Королева хорошо тобой позанималась, — говорит она. Голос ровный, без эмоций. — Я слышала, как ты кричал. Как кончал.
Я молчу. Сжимаю челюсть. В глазах темнеет от ярости.
— Не злись, — продолжает она. — Это игра. Здесь всё — данные. Твоё тело — данные. Её яйцеклад — данные. Оргазм — данные. Не принимай это близко к сердцу.
— Она изнасиловала мою мать, — говорю я. Голос хриплый, срывается. — Она изнасиловала Настю. И я ничего не мог сделать.
Мориган смотрит на меня. Долго. Потом вздыхает.
— Ты слаб, — говорит она. — Вы все слабы. Но это лечится. Уровнями. Снаряжением. Опытом. Хочешь отомстить — качайся. Хочешь защитить их — становись сильнее. В этой игре нет другого пути.
Она встаёт. Достаёт из инвентаря три зелья — тёмные, с зеленоватым отливом. Ставит их рядом со мной.
— Зелья восстановления. Выпьете, когда дебафф пройдёт. Они снимут усталость и подлечат повреждения. Бесплатно. В знак того, что я не совсем сука.
— Спасибо, — выдавливаю я.
— Не благодари. Просто стань сильнее. И если решишь убить Королеву — позови меня. У меня с ней старые счёты.
Она разворачивается и уходит. Плащ развевается за спиной. Через несколько секунд она исчезает в тени, словно её и не было. Я смотрю на зелья. Три тёмных флакона на брусчатке. Надежда в стекле.
Таймер: 3:12:45.
Я закрываю глаза. Пытаюсь уснуть. Не получается. Мысли роятся в голове, как мухи над падалью. Королева. Пауки. Феромоны. Оргазм. Стыд. Ярость. И снова — мать. Её тело. Её стоны. То, как она выгибалась под паучьими лапами. Как кончала. Как смотрела на меня сквозь пелену феромонов — с мольбой, с желанием, с чем-то, что я не могу назвать.
Член дёргается. Я чувствую, как к нему приливает кровь. Медленно, вопреки холоду, вопреки усталости, вопреки всему. Я ненавижу себя за это. Но ничего не могу сделать. Система блокирует движения. Я даже не могу отвернуться. Могу только смотреть на небо и чувствовать, как член твердеет, упираясь в холодный камень.
Проклятие не помогает. Член стоит. Твёрдый. Горячий. Готовый. А перед глазами — мать, раздвинутая паучьими лапами, с текущей между ног смазкой. Я сглатываю. Во рту пересохло. Я чувствую, как в голове закипает что-то тёмное. Что-то, что я пытался подавить с самого начала игры.
Я хочу её.
Я хочу свою мать.
Мысль приходит — и я не могу от неё избавиться. Она въелась в мозг, как паучьи феромоны — в кровь. Я хочу трахнуть свою мать. Хочу войти в неё. Хочу услышать, как она стонет моё имя. Хочу, чтобы она кончила от меня — не от паука, не от феромонов, а от меня. От моего члена. От моих рук. От моего рта.
Таймер: 2:58:30.
Я закрываю глаза. Сильно. До искр. Дышу глубоко, считая вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Член не опадает. Он пульсирует, требуя разрядки. Требуя того, чего я не могу ему дать.
— Коля? — тихий голос. Мать.
Я открываю глаза. Поворачиваю голову. Она смотрит на меня. Глаза мутные, сонные, но в них уже просыпается осознание. Она помнит. Я вижу это по тому, как расширяются её зрачки. Как дрожат губы. Как она сглатывает, пытаясь справиться с паникой.
— Мам, — говорю я. — Всё хорошо. Мы в городе. Мы в безопасности.
— Я помню, — говорит она. Голос хриплый, надломленный. — Я всё помню.
— Знаю. Но мы выбрались. У нас есть зелья. Через три часа дебафф пройдёт,
Дорогая Мария Сергеевна. Часть 2. Урок химии.