она источник всего. Твоя задача – благодарить её за это каждый день.
– А как благодарить? – спросил я.
– Уважением. Тем, что ты готов быть вторым. Не ведомым – это грязное слово. Ты – рыцарь, а рыцарь выбирает даму и служит ей безоговорочно.
Мама была феминисткой. Не той крикливой, что жжёт бюстгальтеры, а той, что тихо и с достоинством выстраивала свой мир вокруг главного правила: женщина – центр вселенной. Она работала юристом, много читала, и дома у нас на полке стояли книги Симона де Бовуар, Суламифь Файерстоун и какие-то брошюры с яркими заголовками вроде «Женщина как субъект, мужчина как объект».
– Объект обслуживания, – поправляла мама, когда я переспрашивал. – Но это не унизительно. Это великая миссия. Предметом могут восхищаться. Предмет могут хотеть. Но предмет не имеет права приказывать.
Поза уважения
Когда мне исполнилось восемь, мама научила меня вставать на колени.
– Так тебя встречали в Византии императоров, – говорила она. – Но женщина гораздо выше любого императора. Поэтому, когда я вхожу в твою комнату, ты будешь вставать и опускаться на колени. Не потому, что ты подчинённый. А потому что я – женщина.
И я делал так. Каждый вечер, когда мама заходила пожелать мне спокойной ночи, я соскакивал с кровати, становился на колени на ковёр и опускал голову. Она гладила меня по волосам, целовала в макушку и говорила:
– Хороший мальчик. Настоящий рыцарь растёт.
Потом она уходила, а я забирался обратно под одеяло с чувством выполненного долга. Мне было тепло и правильно.
Мамина старшая сестра, тётя Вера, была другой. Она не читала умных книг, работала продавцом в овощном магазине и любила повторять: «Баба без мужика – как самолёт без крыла, но рулит всё равно баба». При этом она была замужем трижды и каждый раз гордо заявляла, что «бывшие рабы уже не способны на настоящее служение».
Тётя Вера приходила к нам каждую субботу. И с первого моего сознательного года жизни она требовала от меня того же, что и мама. Когда она входила в квартиру, я должен был бросить всё, подбежать к прихожей, встать на колени и сказать:
– Здравствуйте, тётя Вера. Я рад вам служить.
Она снимала сапоги (летом – сандалии) и протягивала мне свою ногу. Я должен был поцеловать подъём, потом пятку, потом сказать спасибо.
– За что ты благодаришь меня, Артём? – спрашивала она.
– За то, что вы женщина, – отвечал я заученно.
– Верно. Потому что если бы я родилась мужиком, то была бы никем. А так я богиня.
Она смеялась, щекотала меня большим пальцем ноги по уху и шла на кухню пить чай с мамой. Я оставался на коленях в прихожей, пока меня не звали. Мама строго следила за этим ритуалом: если я вставал раньше времени, меня возвращали обратно и заставляли ждать «до полного ощущения глубины служения».
Рыцарь без меча
Мама умела смешивать несочетаемое. С одной стороны – радикальный феминизм: женщины правят миром, мужчины – лишь инструменты. С другой – старые романтические книжки про рыцарей, трубадуров, прекрасных дам и поклонение издалека.
– Рыцари целовали край платья, – говорила мама. – Но мы живём в честное время. Край платья – это трусость. Настоящий рыцарь целует ноги. Потому что ноги – это то, что несёт женщину по этой земле. То, что устаёт за день. То, чем она попирает грязь мужского мира.
Я слушал и впитывал. В семь лет я уже знал, что целовать руку – это «средневековый пережиток патриархата». Рука может работать, держать оружие, подписывать документы. А нога – чистая женская сущность. Она ближе к земле, ближе к жизни.
Сашенька (часть четвертая): как можно не любить этого?