но и тем, кто будет направлять тебя к наслаждению?» Я запнулась. Но за моей спиной стояла Катя, она взяла меня за руку, сжала. «Клянусь», — сказала я громче.
...здесь несколько строк неразборчивы.
В финале ритуала все младшие девочки встали в круг, а старшие подходили к каждой, целовали в губы, в живот, в низ живота. Это было похоже на благословение. Или на прощание с детством. Потом на белое покрывало алтаря вылили чашу с красным вином. Вино растеклось, как кровь. «Вы теперь дочери пансиона, — сказала графиня.». Нам дали по глотку сладкого вина и велели идти спать. В спальне мы плакали. Не от боли — её не было. От странного, щемящего чувства, что что-то кончилось. Что мы уже не те, какими были. Я не могу больше писать об этой ночи. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу свечи, слышу ту музыку и чувствую прикосновение языка на своей коже. Мне стыдно и... я хочу ещё.
Что со мной сделали?
25 декабря 1899 года.
Рождество. Утром нам объявили, что в пансион приехал попечитель — барон фон Рихтер. Его ждали к обеду, но приехал он рано. Нас, младших, не пускали в большую столовую, велели сидеть в спальне. — Только тихо, — сказала воспитательница. — Ни звука. Мы сидели, прижавшись друг к другу на моей кровати. Екатерина крутила пуговицу на рубашке. Софья молилась. Мария дремала, положив голову мне на колени. Александра сидела у окна, глядя на заснеженный сад. В дверь постучали. Вошла старшая девица, Анфиса. На ней была голубая лента в косе и строгое платье с высоким воротом, но подол почему-то был мокрый — или мне показалось. — Елена и Екатерина, — сказала она. — Следуйте за мной. Мы переглянулись. Я взяла Катю за руку, она сжала мои пальцы. — Зачем? — спросила Катя. — Не задавай лишних вопросов. Кабинет графини был освещён ярче обычного. В камине горели дрова, пахло деревом и дорогими духами. У стола в большом кресле сидел мужчина — высокий, полный, с бакенбардами и маленькими, блестящими глазами. На нём был тёмный сюртук, но галстук ослаблен, ворот расстёгнут. — Подойдите ближе, — сказала графиня. Она стояла у камина, в руке держала бокал с красным вином. Мы подошли. Барон оглядел нас с ног до головы. Взгляд его был тяжёлым, липким. Мне захотелось прикрыться, но я сдержалась. — Хороши, — сказал он. — Очень хороши. Графиня кивнула, и Анфиса, стоявшая у двери, подошла к нам. — Раздевайтесь, — велела она. Я посмотрела на Катю. Она побледнела, но руки её уже тянулись к пуговицам платья. Я сделала то же самое. Мы разделись догола, стоя перед бароном, и я чувствовала, как его глаза скользят по моей груди, по животу, по тому месту, которое ещё недавно было только моим секретом. — Повернитесь, — сказал барон. Мы повернулись. Я смотрела на стену, на которой висел портрет какой-то старинной дамы. Она казалась мне единственной, кто не видел моего стыда. — Наклонитесь. Мы наклонились. Барон подошёл сзади. Я почувствовала его пальцы на своей пояснице, потом они скользнули ниже, между ягодиц. Я вздрогнула, но не отстранилась. — Узкие, — сказал он. — Нерастянутые. — Они только начали обучение, — ответила графиня. — У них всё впереди. Барон выпрямился. Я облегчённо выдохнула. — Покажите, чему вы их уже научили, — сказал он, возвращаясь в кресло. Графиня кивнула Анфисе. Та скинула платье — быстро, без стеснения. Под ним ничего не было. Её тело было взрослым, с полной грудью и
Десять писем. Часть III. Письмо восьмое