на любовь пожилого человека к загадочности, но где-то в подсознании зацепилась фраза: «оно уже здесь».
Когда стемнело и костёр прогорел до углей, группа начала расходиться по палаткам. Завтра предстоял ранний подъём и первый, самый лёгкий, переход.
В их двухместной палатке было тесно. Спальники лежали вплотную друг к другу, и воздух внутри быстро нагрелся от дыхания. Анна стянула с себя майку и легинсы, оставшись в одном спортивном белье — чёрном, лаконичном, подчёркивающем линии тела. Дмитрий смотрел на неё молча, сидя на своём спальнике.
— Что? — спросила она, обернувшись. — Опять будешь дуться?
— Я не дуюсь.
— Ты дуешься с того момента, как мы вышли из автобуса. Скажи уже.
— Тебе нравится, как он на тебя смотрит. Алексей.
Анна вздохнула. Вот оно.
— И что с того? Мне нравится, когда на меня смотрят. Это делает меня живой.
— Ты моя жена. Ты не должна искать подтверждения своей привлекательности у других мужчин.
— Я не ищу. Оно само приходит. И, Дима, — она присела перед ним на корточки, заглянула в глаза, — если бы ты смотрел на меня так же, как он, мне бы не нужны были другие взгляды.
— Я смотрю.
— Ты смотришь как тренер. Как диетолог. Как муж, который привык, что я всегда рядом. Ты давно не смотрел на меня как мужчина, который хочет свою женщину. Прямо здесь. Прямо сейчас.
Он хотел возразить, но в этот момент тишину палатки прорезал звук. Сначала тихий, почти неуловимый, но затем ставший явственнее. Из соседней палатки — кажется, там ночевала семейная пара из Новосибирска — доносился ритмичный шум. Приглушённое шлёпанье тел. Сдавленный женский стон, прерывистый, нарастающий. Мужской рык, низкий, утробный.
Кровь бросилась в лицо обоим.
Они замерли, слушая, как чужая страсть заполняет пространство между деревьями, пробирается в их палатку, как незваный, но возбуждающий гость. Женщина стонала всё громче, уже не сдерживаясь, и её крики — высокие, жалобные, полные наслаждения — перемежались с грубым мужским рычанием и шлепками плоти о плоть.
Анна почувствовала, как между ног становится горячо и влажно. Её дыхание участилось. Она посмотрела на Дмитрия и увидела в его глазах то, что хотела увидеть — не ревность, не страх, а чистую, ничем не замутнённую похоть.
Он бросился на неё внезапно, почти грубо. Одним движением опрокинул на спину, навалился сверху, вдавливая в спальник. Его рот накрыл её губы — это был не поцелуй, а укус, жадный, злой, собственнический. Язык ворвался в её рот, зубы прикусили нижнюю губу. Анна застонала, выгибаясь под ним.
— Ты моя, — прорычал он, отрываясь. — Моя. Слышишь?
— Докажи, — выдохнула она.
Его руки действовали грубо, нетерпеливо. Он сорвал с неё лифчик, отбросил в сторону и сжал груди ладонями — сильно, почти до боли, растирая соски большими пальцами. Анна охнула, когда он наклонился и взял один сосок в рот, посасывая жадно, с причмокиванием, пока второй продолжал терзать пальцами — скручивать, оттягивать, причиняя острую, но сладкую боль, от которой низ живота сводило судорогой.
— Блядь, Дима... — прошептала она.
Он не ответил. Его рука уже скользнула вниз, под резинку её трусиков, и пальцы вошли во влажную, горячую плоть без предупреждения. Анна вскрикнула, дёрнулась, но он прижал её бёдра коленом к спальнику, не давая уйти.
— Мокрая, — прошептал он ей в ухо с какой-то злой радостью. — Уже мокрая. Из-за него? Или из-за тех двоих, что трахаются в двадцати метрах от нас?
— Из-за тебя, идиот, — прошипела она.
— Врёшь. Но мне плевать. Сейчас ты будешь мокрой только для меня.
Он стянул с неё трусики, рывком освободился от своих боксёров, и его член
Осенний дождь