ночью. Она говорила, что это «семейная традиция». Что вы с ней когда-то... и что теперь она «передает» это мне. Я не понимал тогда. А теперь понимаю.
Я поцеловала его в макушку.
— Теперь мы все вместе, — сказала я тихо. — И это уже не тайна. Это... наша семья. По-новому.
Таня прижалась ближе, обвив меня ногой. Ее коса лежала у меня на груди, как тяжелая золотистая веревка.
— Мама... мы тебя так сильно любим, — прошептала она. — Не только как маму. Как женщину.
Я закрыла глаза. В груди было тепло, внизу — приятная тяжесть и легкая пульсация. Запах секса висел в воздухе — густой, сладкий, семейный.
Мы лежали так долго, пока не уснули — трое, сплетенные телами, дыханием, судьбой.
Утром я проснулась первой. Костя спал, прижавшись к моей спине, его рука лежала на моей груди. Таня — лицом к моему животу, ее коса разметалась по простыне. Я смотрела на них и чувствовала: страх ушел. Осталась только тихая, теплая, запретная радость.
И я уже знала — сегодня мы продолжим. Медленно. С любовью. Без спешки.
А через несколько дней приедет Мила.
И тогда наша семья станет еще больше.
Возвращение Милы
Прошло три дня.
Три дня, в течение которых наша семья перестала быть прежней. Мы не торопились. Каждое прикосновение было осознанным, каждое дыхание — полным значения. Костя и Таня приходили ко мне по ночам, когда Роман уже спал в своей комнате на первом этаже. Иногда мы просто лежали в обнимку, целуясь и гладя друг друга. Иногда Таня, моя девочка с длинной толстой русой косой, ложилась между моих ног и ласкала меня языком так нежно и жадно, что я кончала, прижимая ее голову к себе и шепча ее имя. Иногда Костя входил в меня — медленно, глубоко, глядя в глаза, и я обхватывала его ногами, чувствуя, как он заполняет меня, как его семя разливается внутри, теплое и густое. А иногда мы просто смотрели, как он любит Таню, и я держала ее за руку, целовала ее грудь, пока она дрожала в оргазме.
Я стала другой. Более живой. Более женщиной. Мои груди теперь всегда были чуть чувствительнее, соски чаще твердели от одного только взгляда сына или дочери. Между ног почти всегда было влажно — легкой, сладкой влажностью ожидания.
И вот наступил день, когда должна была вернуться Мила.
Она приехала ближе к вечеру, на старом «уазике», который мы иногда одалживали соседям. Я стояла на крыльце, когда машина остановилась. Костя и Таня были рядом — чуть позади меня, но их руки лежали у меня на талии и на бедре. Мы уже не прятали этого.
Мила вышла. Ей было двадцать, почти двадцать один. Высокая, стройная, но с красивыми женственными формами: полная грудь, которая колыхалась под тонкой майкой, широкие бедра, длинные ноги в коротких шортах. Волосы — темно-каштановые, собранные в высокий хвост, но несколько прядей выбились и прилипли к шее от жары. Она сразу почувствовала перемену. Остановилась, глядя на нас троих, и на ее губах появилась медленная, понимающая улыбка.
— Ну наконец-то, — сказала она тихо, подходя ближе. — Я уже думала, вы так и будете прятаться.
Мы не стали притворяться. Я подошла и обняла ее — крепко, по-матерински, но дольше, чем обычно. Она ответила тем же, и я почувствовала, как ее грудь прижалась к моей. Потом она поцеловала меня в щеку, потом в уголок губ — и задержалась. Я не отстранилась.
— Входи, — сказала я. — Нам нужно поговорить.
Разговор случился в моей спальне, при закрытой двери. Мы сидели на большой кровати — я в центре, Костя слева,
Это по любви