— Я русская шлюха, — прошептал я в стену. Голос был чужим — хриплым, мокрым, сломленным. — Насади меня до конца, Карим.
Он не стал отвечать. Просто начал входить.
Не быстро. Не рывком. Нет — плавно. Так плавно, будто он делал мне одолжение. Будто этот садистский, растянутый во времени акт был не насилием, а любовью. Его бёдра двигались вперёд с текучей, почти невесомой грацией — я чувствовал, как каждый сантиметр его члена скользит по моим растянутым, мокрым стенкам, как они раздвигаются, принимают, обхватывают.
Это было невыносимо. И одновременно — чертовски, до одури, до потери рассудка — приятно.
Я чувствовал его всего. Каждую вену, каждую неровность на этом тугом, горячем стволе. Он заполнял меня не спеша, давая моему телу время привыкнуть, подстроиться, сдаться без боя. Я чувствовал, как его головка — эта огромная грибовидная залупа — проталкивается глубже, скользя по простате, выжимая из меня сдавленный, влажный стон. Я чувствовал, как ствол растягивает меня изнутри — но не разрывает, а именно растягивает, превращая мою узкую, девственную дырочку в послушное, податливое влагалище.
Он вошёл до основания.
Я понял это не по движению — я понял это по звуку. По тому тяжёлому, влажному шлепку, когда его яйца — огромные, твёрдые, налитые — ударили по моим ягодицам. Шлёпнули с глухим, мясистым звуком, который разнёсся по тихой аптеке, как пощёчина.
Я застонал. Громко. Так громко, что сам испугался этого звука. Это был не стон боли — нет, боль уже притупилась, ушла на второй план, превратилась в фоновое гудение. Это был стон осознания. Осознания того, что все двадцать три сантиметра — вся эта тёмная, венозная, пульсирующая махина — сейчас внутри меня.
Во мне.
В моём узком, бледном, почти девичьем теле.
Я чувствовал его член где-то в животе — казалось, он достаёт до пупка. Моя промежность была набита им под завязку, как переполненный чемодан. Каждое моё движение, каждая попытка вздохнуть отдавались пульсацией в том месте, где его головка упиралась в изгиб прямой кишки.
— Ты любить мой член, — прошептал он мне в затылок. Его голос был низким, влажным, торжествующим. — А он любить тебя.
Он ухмыльнулся — я услышал этот звук, влажное чмоканье губ, почувствовал его довольное дыхание на своей шее.
— Чувствуешь, как он тебя обнимает изнутри? — прошептал он. — Он никогда не хотел никого так сильно, как тебя. Русская шлюха — лучшая шлюха.
Он замер на секунду — просто стоял, погружённый в меня по яйца, и давал мне привыкнуть к этой полноте. Я чувствовал, как его член пульсирует внутри — медленно, тяжело, как второе сердце. Мои мышцы судорожно сжимались вокруг него, облизывали, массировали, не хотели отпускать.
А потом он начал вынимать.
Медленно. Так же плавно, как входил. Его бёдра отодвинулись назад на сантиметр, другой, третий. Я чувствовал, как его ствол скользит по моим стенкам — но теперь в обратную сторону. Это было странное, острое ощущение — будто меня выворачивали наизнанку, будто что-то очень важное, очень родное покидало моё тело.
И тут я почувствовал это.
Его кожица тянулась за его членом.
Я не знаю, как это описать — но моя собственная плоть, мой растянутый, истерзанный анус цеплялся за него. Слипался. Не хотел отпускать. Когда его ствол выходил, я чувствовал, как моя кожица — тонкая, нежная, багровая — тянется за ним, облепляет его.
Он вынул почти полностью — осталась только головка.
Я чувствовал её всю. Каждый миллиметр этой огромной, грибовидной залупы, которая первой ворвалась в меня, растерзала моё сопротивление, проложила путь для всего двадцатитрёхсантиметрового ствола. Теперь она
Извини, брат, жребий выпал