на коленях — гладкие, с идеальным педикюром. — Ну, к Вадиму? Ты сам всё это затеял, а теперь молчишь. Ревнуешь, признайся.
Он посмотрел на неё. В её глазах плясали бесенята. Она дразнила его, проверяла, играла — и эта игра явно доставляла ей удовольствие.
— Нет, — соврал он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Я же сам этого хотел. Чтобы ты раскрепостилась.
— Ну-ну, — она улыбнулась уголком рта, и эта улыбка была полна какого-то нового, незнакомого ему знания. — Раскрепостилась, значит. Хорошее слово.
Андрей промолчал. Эмоции, бушующие в груди, не поддавались описанию. Ревность — острая, как осколок стекла, — соседствовала с возбуждением, которое он испытывал, глядя на неё. Гордость за то, что она расцвела, мешалась со стыдом от того, каким способом это было достигнуто. Любовь к ней — глубокая, настоящая — теперь была пропитана этой извращенной, мазохистской ноткой: он любил её сильнее именно тогда, когда представлял её с другим. И от этого сам себе казался жалким.
Ближе к выходным Катя объявила его новые планы. На сей раз — более масштабные.
— В субботу мы с Вадимом договорились прогуляться. Парк аттракционов, потом кино, потом ужин в ресторане. Ничего такого, просто развлечься. Я сто лет не была на колесе обозрения, представляешь?
— С Вадимом, — уточнил Андрей, и голос предательски дрогнул. — Вдвоем.
— Ну да. И еще там его друг будет, он тоже хочет познакомиться. Они оба очень веселые, с ними приятно общаться. Ты же не против?
Она говорила легко, но в интонации сквозило: «Ты сам разрешил. Теперь не жалуйся». Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнотворный комок. Его друг. У Вадима есть друг. И они оба будут с ней. «Приятно общаться». Эвфемизм, за которым могло скрываться всё что угодно.
Но в мозгу, отравленном ревностью и желанием, уже роились картины одна фантастичнее другой. И он снова — в который раз — сказал:
— Конечно. Развлекайся.
— Вот и отлично, — Катя поцеловала его в щеку и упорхнула в спальню. — Ты оставайся дома, не беспокойся за меня. Я погуляю и приду.
«Не беспокойся». Это слово теперь звучало как насмешка.
Подготовка к субботе началась заранее. Андрей наблюдал за ней с чувством обреченного, который смотрит, как затачивают топор для его же казни. Салон красоты — на этот раз стрижка стала еще короче и дерзче, волосы уложены в художественном беспорядке. Маникюр — на этот раз темно-бордовый, почти черный, хищный. Помада того же оттенка — она красила ей губы медленно, тщательно, глядя в зеркало и чуть улыбаясь своему отражению.
В пятницу вечером, ложась спать, она буднично заметила:
— Завтра депиляцию сделаю, все как в прошлый раз. Глубокое бикини и лобок. Чтобы всё было идеально.
Андрей лежал в темноте и смотрел в потолок. Кровь стучала в висках. «Чтобы всё было идеально». Для кого? Для чего? Ответ не требовался. Он был очевиден.
Субботним вечером Катя вышла из спальни, и у Андрея на мгновение остановилось сердце. Она превзошла саму себя. На ней была короткая — очень короткая — юбка из тонкой, струящейся ткани, едва прикрывающая верхнюю треть бедра. Блузка с открытыми плечами и глубоким вырезом, которая при каждом движении грозила обнажить больше, чем следовало. Туфли на шпильке, от которых её походка становилась вызывающе-плывущей. Губы — темно-бордовые, влажные, манящие. Глаза подведены так, что взгляд казался обещанием греха.
— Я готова, — пропела она, поправляя волосы перед зеркалом. — Не скучай тут. Вернусь... когда вернусь. Не жди, ложись.
Она накинула легкий плащ, схватила сумочку и вышла в подъезд. Андрей, словно прикованный, двинулся за ней к двери, чтобы запереть замок.
Случилось