оглушительными в ночной тишине, смешанными с дыханием, с шепотом, с тихими стонами, доносившимися оттуда, где Петька уже взял Варю, где слышалось влажное чмоканье поцелуев и ритмичный шелест мха под телами.
Рыжий вошёл в неё медленно — до самого конца, до упора, заполняя её целиком, и Татьяна закричала — не от боли, от того чувства наполненности, которое разлилось по всему телу, от того, как он заполнил пустоту внутри неё, которую она носила в себе столько дней. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже, и он начал двигаться — сначала медленно, раскачиваясь, давая ей привыкнуть к себе, потом быстрее, настойчивее, вбиваясь в неё ритмично, глубоко, заставляя её забыть, где она, кто она, как её зовут.
Она слышала собственные стоны — смешанные с его дыханием, с хриплыми выдохами, с тихими ругательствами, которые он шептал ей в волосы, в шею, в губы. Она чувствовала, как внутри неё нарастает волна — горячая, тугой, неумолимая, как приближается тот миг, когда всё тело выгнется дугой, когда сознание померкнет, когда останется только одно — это чувство, это наполнение, это освобождение.
— Давай, — услышала она его голос — глухой, напряжённый, срывающийся. — Давай со мной. Вместе.
И она дала — отпустила контроль, позволила волне накрыть себя, закричала, впиваясь ногтями в его спину, выгибаясь навстречу, чувствуя, как он дёргается внутри неё, как тепло разливается по её внутренностям, как тело его содрогается в конвульсиях оргазма. Она кричала — громко, не стесняясь, не боясь, что кто-то услышит, что кто-то увидит, — и крик этот разносился над лесом, смешиваясь с криками Вари, которая кончила в ту же секунду, с Петькиным рыком и хриплым матом, которым он сопровождал свою разрядку.
Они лежали молча — тяжело дыша, мокрые от пота, переплетённые телами, и Татьяна чувствовала, как дрожь постепенно уходит из мышц, как напряжение отпускает её, оставляя после себя приятную слабость, лёгкость, почти невесомость. Она смотрела на звёзды сквозь разрывы в кронах, чувствуя, как рука Рыжего гладит её по животу, по груди, по бедру — лениво, расслабленно, без требований.
— Ну как? — спросил он тихо, и голос его звучал с усмешкой, с той самой ленивой, довольной интонацией, которую она уже слышала у него после секса. — Помогло?
Татьяна усмехнулась — тихо, хрипло, прижимаясь щекой к его плечу.
— Помогло, — ответила она. — Кажется, я даже пальцем пошевелить не могу.
— А и не надо, — он поцеловал её в макушку, прижимая крепче. — Лежи. Отдыхай. У нас ещё полно времени до рассвета.
Но она чувствовала, как его рука скользит ниже, между её ног, как пальцы находят влажное, горячее место, как начинают поглаживать — медленно, дразняще, заставляя тело снова отзываться, снова напрягаться, снова хотеть.
— У тебя шило в одном месте, — сказала она, усмехаясь, и он засмеялся — тихо, в темноте, прижимаясь губами к её виску.
— А то. Я ж сказал — вся ночь.
Где-то рядом, на мху, ворочались Петька и Варя — слышно было, как дочь смеётся тихо, прерывисто, как Петька что-то шепчет ей, как она отвечает ему короткими фразами, перемежающимися поцелуями. Татьяна повернула голову и увидела их — силуэты, переплетённые в звёздном свете, бледные тела, движущиеся в ритме, который она уже знала, который звучал у неё в крови, в каждой клетке тела.
— Ты как? — спросила она тихо, обращаясь к дочери, и Варя повернула голову, блеснув глазами в темноте.
— Хорошо, — ответила она, и голос её звучал хрипло, с той самой сытой, ленивой интонацией, которая бывает только после хорошего оргазма. — Очень хорошо.
Женщины