как он её за руку... Господи, теть Тать, он ей по лицу ударил, я видел, как кровь пошла...
— Хватит, — оборвала его Варя. — Пятеро. У них винтовки? Пулемёт есть?
— Не видел. Винтовки у всех, да. И у оберст-лейтенанта пистолет.
Варя повернулась к матери, и Татьяна увидела в её глазах то, чего боялась больше всего — холодную, расчётливую решимость. Не ту горячую ярость, которая толкает на глупости, а что-то другое. Взрослое. Страшное.
— Я пойду одна, — сказала Варя. — Подкрадусь со стороны огородов, сниму часового, потом оберст-лейтенанта. Пока они будут паниковать, Елена успеет убежать.
— А если не успеет? — Татьяна шагнула к ней, взяла за плечи. — Если ты промахнёшься? Если часовой обернётся? Варя, ты не солдат, ты курсы медсестёр окончила, ты не умеешь...
— Я умею стрелять, — перебила Варя. — Я умею убивать. Вернера убила, Краузе убила. Ну почти. Научусь.
Она высвободилась из материных рук, и Татьяна почувствовала, как холодно стало на том месте, где только что были её пальцы. Дочь смотрела на неё чужими глазами — глазами человека, который уже перешагнул через что-то важное, через тот рубеж, за которым нет возврата.
— Я с тобой, — сказал Коля. Голос его дрожал, но в нём звучала отчаянная решимость. — Я дорогу покажу. Я там каждый куст знаю, я с огородов смогу...
— Сиди здесь, — оборвала его Варя. — Ты нам только помешаешь. Задрожишь, разревёшься, нас выдашь.
— Не выдам! — Коля шагнул к ней, и в глазах его блеснули слёзы — не от обиды, от отчаяния. — Варь, это ж мамка моя! Я не могу сидеть, когда её...
— А что ты сделаешь? — Варя повернулась к нему, и голос её был жёстким, как лезвие. — Ты кого-нибудь убил хоть раз? Ты хоть раз в человека целился? Ты в руках винтовку держал?
Коля открыл рот, закрыл. Опустил голову. Плечи его поникли, и он стал похож на побитую собаку — худой, лопоухий, беспомощный.
— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу просто стоять.
— Вот и стой, — Варя уже проверяла затвор винтовки, щупала патроны в подсумке. — Будешь на стреме. Если увидишь, что кто-то идёт к школе — свистни. Два раза. Понял?
Коля кивнул, не поднимая головы.
Татьяна смотрела на дочь и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Варя стояла перед ней — в отцовской рубашке, с перевязанным запястьем, с винтовкой в руках, — и в каждой чёрточке её лица читалась та же решимость, что была у Николая, когда он уходил на фронт. Та же складка у губ. Тот же взгляд — вперёд, не оглядываясь.
— Я с тобой, — сказала Татьяна тихо.
Варя замерла, повернулась к ней.
— Мам, нет. Ты останешься здесь.
— Я врач, — Татьяна шагнула к дочери, взяла её за руку — здоровую, не сломанную. — Если Елену ранят, я смогу помочь. Если тебя ранят — я смогу помочь. Я не отпущу тебя одну.
— Мам, — Варя дёрнулась, но Татьяна держала крепко. — Ты не умеешь стрелять. Ты будешь обузой.
— Я не буду стрелять, — Татьяна посмотрела ей в глаза. — Я буду рядом. На случай, если что-то пойдёт не так. Я не потеряю тебя, Варя. Не сегодня.
Слова повисли в воздухе. Варя смотрела на мать, и Татьяна видела, как в её глазах борются два чувства — желание защитить мать от опасности и глубокое, почти детское облегчение от того, что она не одна.
— Ладно, — выдохнула Варя наконец. — Ладно. Но ты делаешь
Одна на всех. Начало.