только ветки хрустнули под его сапогами, да на мгновение мелькнул силуэт, растворившийся в чёрной гуще леса. Татьяна смотрела ему вслед, чувствуя, как дрожат колени, как мелко трясутся руки, и как где-то внутри, в самой глубине, поднимается паника — не та, холодная, которую она научилась контролировать за годы врачебной практики, а липкая, горячая, которая застилает глаза и мешает дышать.
— Я с тобой, — сказала Варя, подходя к ней, и голос её, твёрдый, почти жёсткий, прозвучал неожиданно близко — она взяла мать за руку, сжала её пальцы, и Татьяна почувствовала, как от этого прикосновения, тёплого, живого, к ней возвращается способность дышать, думать, двигаться. — Мы вместе. Помнишь?
Татьяна кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок — тот самый, который она глотала каждый раз, когда смотрела на дочь, на её короткие волосы, на острые скулы, на решительный изгиб губ. Она сжала руку дочери в ответ, и они стояли так — мать и дочь, две женщины в ночном лесу, под звёздами, под гул немецких моторов, которые приближались с запада, неся с собой смерть, боль, новый круг ада.
— Надо идти, — сказал Рыжий, и голос его прозвучал тихо, но твёрдо, как приказ. — В лагере поможете собираться. Татьяна, проверь раненых — кто может идти сам, кто на носилках. Варя, ты со мной — прикроешь, если что.
Она кивнула, отпустила руку дочери, и они двинулись через лес — быстро, молча, пригибаясь к земле, втягивая головы в плечи, готовые в любой момент упасть, прижаться к мокрой траве, замереть. Татьяна чувствовала, как ветки хлещут по лицу, как под ногами хлюпает влажная земля, как где-то в груди, под рёбрами, пульсирует страх — и вместе с ним странное, почти забытое чувство силы, которое она не испытывала с того самого дня, как Вернер впервые вошёл в её дом. Она уже не была той женщиной, которая стояла на коленях и умоляла не трогать её дочь. Она была той, кто выжил, кто пришёл в лес, кто научился принимать помощь, кто держал в руках винтовку и стрелял во врага — пусть даже пуля ушла в небо, пусть даже рука дрожала, но она стреляла, она не сдалась.
Лагерь встретил их суетой — люди, только что спавшие, теперь метались между палатками, сворачивали одеяла, укладывали вещи, перевязывали раненых, и в свете костров, которые тушили один за другим, лица их казались бледными, испуганными, но решительными. Кто-то тащил ящик с патронами, кто-то помогал раненому встать, кто-то уже стоял на краю поляны с винтовкой наготове, вглядываясь в темноту, откуда доносился гул — уже близкий, уже почти осязаемый, от которого воздух дрожал, как струна.
Елена сидела у палатки, прижимая к себе Колю, и лицо её, освещённое последними отблесками догорающего костра, было спокойным — тем страшным спокойствием, которое приходит, когда человек перестаёт бояться, потому что бояться уже бессмысленно. Она подняла голову, увидела Татьяну, и в глазах её мелькнуло что-то — не страх, не надежда, а скорее горькое понимание, что война не отпустит их, что этот лес, эта ночь, этот побег — только временная передышка, что немецкие машины уже близко, что завтра может не наступить.
— Мы уходим, — сказала Татьяна, подходя к ней, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Собирайся. У нас десять минут.
Елена кивнула, поднялась, и рука её, сжимавшая плечо Коли, дрогнула, но не отпустила. Она посмотрела на сына, на его бледное лицо с тёмными кругами под глазами, и в этом взгляде была вся боль мира — боль матери, которая не может защитить
Туалет не работал или не оконченный секс