спокойное, которое давало силы жить дальше, бороться дальше, верить в то, что завтра будет лучше.
Она допила чай, поставила кружку на землю, и прилегла на мох, рядом с Варей, которая уже спала, свернувшись калачиком, положив голову на свёрнутую куртку. Татьяна укрыла её своей шинелью, прижалась к ней спиной, чувствуя, как тепло дочери передаётся ей, как дыхание её становится ровным и глубоким, как уходит напряжение из мышц, как сознание начинает уплывать в тёплую, тёмную глубину, где не было немцев, не было войны, не было боли.
Она закрыла глаза, чувствуя, как веки тяжелеют, как тело проваливается в сон, и последняя мысль, которая мелькнула в её голове перед тем, как провалиться в забытьё, была о том, что они живы. Что они все живы. И что это — самое главное. Всё остальное можно пережить. Всё остальное можно вынести. Потому что они есть друг у друга, и пока они вместе — у них есть надежда.
Она уснула — глубоким, спокойным сном, без снов, без кошмаров, без страха. И снилось ей, что она идёт по бескрайнему полю, под ярким солнцем, и ветер гладит её волосы, а рядом, взявшись за руки, идут Варя, и Елена, и Коля, и Рыжий, и все, кто выжил этой ночью, и где-то вдали, на горизонте, виднеется дом — тот самый, с белыми стенами и синими ставнями, где её ждёт муж, где пахнет хлебом и молоком, где нет войны.
И она улыбалась во сне — впервые за много дней по-настоящему, спокойно, с надеждой.
Наслаждение!